Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Алешенька, я тебя очень хочу.
Она тут же сбрасывает с себя платье, трусики и плюхается в мою кровать. Лифчик она никогда не носила. У нее их попросту не было, ни одного.
Она лежит на животе. Я беру американскую изоляционную ленту и связываю ей щиколотки. Потом переворачиваю на спину и связываю запястья крепко-накрепко.
— Алешенька, мы будем заниматься особенным сексом? — говорит она игриво. — Американским?
Я наклеиваю ей пластырь на губы, чтобы она не кричала. И беру ремень из дорогой кожи. Ее глаза расширяются. Она лежит попой кверху, и голова повернута ко мне.
— С кем ты была, когда меня заразила? — спрашиваю я и взмахиваю ремнем. Она визжит, но я бью ее не сильно, а символически. Я размахиваюсь еще два раза. Она мычит.
— Ты будешь говорить? — Я смотрю на ее совершенно голое тело. И хочу его, хочу…
Она кивает согласно головой. Я отклеиваю пластырь от губ.
— Я ни с кем не была.
Я приклеиваю пластырь обратно и берусь за кожаный ремень. Я начинаю стегать ее, но несильно, она приглушенно визжит и делает всяческие гримасы, чтобы я открыл ей рот.
— Где ты была, когда меня заразила?
Я освобождаю ее губы от пластыря.
— Я ни с кем не была, клянусь тебе, Алешенька!
Как корабль не оставит следа на воде, так ничто не оставит следа на теле женщины.
Я хватаю ремень, она переворачивается на спину. Теперь я вижу ее грудь, бедра. Я начинаю бить ее по бедрам, поперек лобка. Она визжит, пластырь отклеивается.
— Я ни с кем не была, клянусь тобой. Не бей меня, Алешенька!
Ее глаза полны чистой голубизны, в них нет ни одной слезы. Я быстро расстегиваю рубашку, молнию на брюках и, не выдерживая, опускаюсь на нее.
— Любовь моя, возьми меня, я так хочу тебя, — шепчет она.
Я целую ее шею, щеку, скулу, плечи. Не ожидая, я вхожу в нее с силой.
— Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя.
С каждым толчком и ввинчиванием я говорю это. Она движется подо мной, крепко обхватив мою спину ногами.
— Да, да, да, — вскрикивает она.
Моих движений еще хватает на минуту, чтобы продлить ей удовольствие, после чего все взрывается и застилает сознание.
Я без сознания. Неужели я это ей сказал?!
— Алешенька, — возбужденно восклицает она, — я кончила пять раз! Со мной такого никогда в жизни не бывало.
Я встаю, молча подбираю одежду с пола. Душ, зубы, рубашка, галстук, костюм.
Она начинает цепляться ко мне, говорит, что хочет ребенка. Потом — что я своим мальчикам не разрешил бы жениться на ее племяннице. И, устроив легкий скандал, уезжает. Даже не спросив, есть ли у меня что-нибудь на завтрак.
Самые прекрасные создания и самые ужасные исчадья на свете — женщины! Как в них это все умещается? Райское и адское. Божественное и бесовское. Дьявольское и ангельское.
Поразительно, что на ее теле не осталось ни одного рубца, ни одного синяка. Как корабль не оставит следа…
В четыре часа я подписываю книги в «Книжном дворе». Они так и не распродали тираж до конца. Издательство совершенно не рекламирует роман, пустив его на самотек.
Без пятнадцати восемь я подъезжаю к филиалу театра на набережной. Жимуркин пригласил меня на свой новый спектакль по пьесе «голубого» Уильямса «Кошка на раскаленной крыше».
Я жду Арину двадцать минут — она тоже была приглашена, — но она не появляется. Около театра вертится молодая симпатичная девочка, оказывается, из училища Алоизия Сигарова. Я приглашаю ее с собой. Жимуркин проводит нас в первый ряд, и спектакль сразу начинается. На балконе сидит голый барабанщик. И бьет по тамбуринам.
Я так и не понял, понравилась ли мне эта постановка. Но невзрачная актриса в ней играла классно.
После спектакля я проезжаю мимо ее дома, машина стоит у подъезда, но окна темны.
Она появляется рано утром.
— Где ты была вчера вечером? Вместо театра, который ты так любишь?
— Я? A-а… ездила с мужем на дачу.
— На чем?
— На нашей машине, конечно. Алешенька, я очень хочу тебя. И хочу, чтобы ты мне верил. Я никогда тебя не обманываю. И всегда говорю правду.
Сразу после акта, не простого, а полового… она начинает:
  
— Откуда у тебя такая книжка?
— Какая?
— «Мифы и предания Древней Греции».
— Купил в одном издательстве.
— И я хочу такую, подари мне ее.
— Она нужна мне для работы, зачем тебе?
— Я люблю читать.
— Я заеду в издательство и куплю тебе.
— Нет, я хочу именно эту. Сейчас, подари мне сейчас же!
Она уже одета и стоит в позе воительницы. Ей, видимо, куда-то надо сматываться…
— Я подарю тебе завтра, когда куплю.
— Не надо мне ничего покупать. Дай мне эту!
— Завтра.
— Господи, какой же ты скупердяй! Ты только что встал с меня, кончил в меня и не можешь подарить несчастную книжку!
— Я не понимаю твоей прихоти. Один день ничего не изменит.
— Пошел ты к черту со своими рассуждениями!
— Рина, не оскорбляй меня.
— Ты жмот, ты самый жадный мужчина, которого я встречала!
— Я рад, что другие были щедрые.
— Господи, какой ты мелочный и жадный! А я‑то дура готова была ему жизнь отдать.
— Отдала ты мне свое венерическое заболевание, а не жизнь.
— Врешь ты все, это ты заразил меня. Думаешь, я не знаю, что ты спишь с другими женщинами. Изменник!
Мы стоим в коридоре. Я резко бью ее наотмашь по лицу. Она пытается ударить меня коленом в пах.
— Подлец! Какой же ты подлец!!
Я сгребаю ее за волосы и швыряю на пол. Она ударяется головой об тумбочку и, суча ногами, бьет меня в живот. Я зверею. И наотмашь даю ей две звенящие оплеухи. Она вскакивает и первое, что делает, — хватает свой плащ.
— Подлец, подонок, негодяй!
Я распахиваю дверь и невероятным усилием воли сдерживаюсь, чтобы не прибить ее. Кулаком.
— Пошла отсюда…
Она раскрывает рот и дико орет:
— Ненавижу, скотина, ненавижу тебя!!!
И выносится на лестничную клетку. Я захлопываю дверь. Кто это сказал: «Милые бранятся, только тешатся». Внутри меня всего колотит и трясет. Если б я сорвался, я бы убил ее.
— Господин Репин, здравствуйте. Это говорит…
— Узнал, узнал. Прочитал все твои книги.
— За три дня?!
— И две ночи. Приезжай сейчас же!
Я несусь сломя голову в центр. Маэстро открывает мне дверь и проводит в большую кухню, которая скорее напоминает комнату.
— Будешь пить чай?
Я еще не пил чай, из меня пили кровь… и согласно киваю. Большой бордовый чайник ставится на плиту (и будет вскипать целый час). Не надо быть особо наблюдательным, чтобы заметить, что маэстро абсолютно не приспособлен к повседневной жизни. Или просто не хочет к ней приспосабливаться. Как течет, так и течет…
Он садится напротив меня и наливает себе вина. Я замираю в ожидании разноса.
Он по-лисьи улыбается:
— Ты хорошо пишешь. Очень интересно. Но знаешь, какая книга мне понравилась больше всего?
— Нет. — Я не выдыхаю воздух. Когда я мог мечтать, что сам Великий Актер и Режиссер будет говорить о моих книгах!
— «Факультет». Вот там ты дал! Вот там есть космос, срез целого поколения. А какая героиня!
Я выдыхаю задерживаемый воздух.
— Я ожидал, что вы разнесете меня за язык. Он слишком развязный в «Факультете».
— А каким языком, по-твоему, должны говорить студенты! Все там сделано классно.
— Вы правду говорите?.. — Я не верю.
— Всю ночь не спал, читал. Не мог остановиться.
Набираю глубоко воздух и выдыхаю его.
— Дыши спокойней. Давай выпьем за тебя как за писателя. У тебя впереди большое будущее. Поверь мне (он улыбается), если не зазнаешься!
— Спасибо за добрые слова.
У меня неожиданно влажнеют глаза.
— Это не добрые слова. Это правда.
Мы чокаемся. Он выпивает до дна и еще час говорит о моих персонажах.
— Скажите, а как вам «Желтый дом»?
Он дает оценку, считая, что слишком трагический финал.
Осмелев, я задаю ему вопрос: