Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Она еще не вернулась.
Я решаюсь:
— А можно Костю к телефону?
— А Кости нет, он уже неделю как в Америке.
— Тогда поздравьте его отца с пятидесятилетием.
— Его отец умер пять лет назад. А кто это говорит?
Я чувствую, как у меня начинают волосы на голове шевелиться.
— Это насчет работы. А вы не подскажете его рабочий телефон, может, я поговорю с его коллегами.
— Пожалуйста.
Я ошеломленно кладу трубку. В семь утра я проверяю — отвечает автоответчик.
День я провел в полубезумном состоянии, не веря. Не желая верить. Хотя знал… Я был уверен, что она все объяснит. Не понимая, что объяснять было нечего.
Вся идея в том, что палочка должна попасть в дырочку…
Я вдруг вспоминаю, как несколько дней назад она рассматривала маленькую упаковку, и я пошутил всерьез:
— Дать презервативы, чтобы твои любовники ими пользовались и не заражали тебя?
— Дай! Но ты ведь жадный, ты не дашь.
Я швырнул ей пачку в руки.
— Подарок.
— Я пошутила, — как ни в чем не бывало говорит она.
Последний день. По традиции, я еду к папе на кладбище. Завтра я улетаю. Он остается. Он всегда будет оставаться. А я улетать. Пока не разобьюсь или не окончу свою жизнь. Я знаю, что своей смертью не умру.
Нагреваю утренний чай — аж в час дня, и в этот момент раздается звонок. Я знаю, кто звонит. Мне все безразлично. И постыло. Отчего ж с таким замиранием я беру трубку. Потому что все теперь — новое.
О, финальная игра у нас будет очень интересная. Такая, что и героям Достоевского не приснится, не пригрезится. Вечером, к ночи, все и порешим.
Она звонит пять-шесть раз подряд. Я еду к маме в больницу, чтобы оставить ей деньги и заплатить врачам и сестрам. Они работают практически бесплатно. В Америке все доктора — миллионеры.
Арина даже не спросила, как себя чувствует моя мама. А ведь полгода ей трезвонила день и ночь. Все понятно, старые декорации надо менять, они никому не нужны.
Странно, мы с ней никогда не говорили о театре, драматургии, актерах, кино. Все разговоры были только о сексе, о шмотках, о косметике, о подарках, сколько они стоят, о счетах, о деньгах. Я всегда хотел подняться с ней на вершину, раствориться и принадлежать друг другу, как никто никогда в мире. И, поднявшись на эту вершину, остаться там и наслаждаться. Когда тела сливаются воедино, становясь одним. Целым.
К вечеру звонит Инга:
— Арина вас ищет целый день, где вы были?
— Везде.
Следом раздается ее звонок. Я был мертвый — после дня, проведенного в больнице и посещения маминой душной палаты.
— Ты хочешь, чтобы я тебя проводила?
— Как вам угодно.
— Хочешь, я приеду?
— А как же Костя? — Время к полуночи.
— Его нету.
— А где он?
— Он там, в Дубне.
— Я еще не собран, все разбросано.
— А при чем здесь я? Я еду с тобой целоваться, а не паковаться.
В двенадцать пятнадцать приезжает как ни в чем не бывало. Вот она, финальная ночь.
Я открываю дверь и пристально смотрю на нее. Все теперь новое.
— Здравствуй, Алеша! Я соскучилась по тебе. Почему ты так на меня смотришь?
— Хочу потрогать.
— Где?
— Между ног.
— Пожалуйста. — Она переступает порог и расставляет ноги. Одетая в мое французское платье. Два дня ее не было. Я опускаю руку между ног.
— Прокладку специально подложила?
— Нет, у меня цикл еще не совсем кончился. — Она склоняется, чтобы поцеловать меня. Я отклоняюсь.
— Как же мы будем целоваться, если у вас цикл не кончился?
— Раньше тебе это не мешало.
— Раньше и деревья были молодыми.
— А что сейчас изменилось?
— «Вы были в Дубне».
— А при чем тут Дубна?
— В ней деревья другие.
— Я ничего не понимаю. Давай я тебе помогу собраться.
Она все быстро и профессионально упаковывает. Даже сейчас я чувствую благодарность и теплоту к ней. Смотрю на ее фигуру, ноги, две половинки, рельефно очерченные платьем…
— Почему ты так пристально рассматриваешь меня?
— Нравишься, — с легкой иронией отвечаю я. И с ужасом думаю: она мне нравится.
— А я тебя люблю!
Я медленно собираю костюмы, галстуки, она складывает рубашки.
  
— А помнишь, как в каждый костюм я положила тебе записку, что я люблю тебя?
— Такое не забывается, — говорю я двусмысленно. А в мозгу свербит одна мысль: неужели, неужели, неужели?..
Два часа ночи, мне нужно принять душ. Я хочу быть чистым. Я извиняюсь и иду в узкую ванную. Она заходит следом.
— Я хочу тебя помыть.
Она мылит мое голое тело и водит рукой по груди, бедрам, промежности, ногам. Мылит фелацио. Потом, раздевшись, заходит в ванну. Я мою ее. Бедра, крепкие сильные ноги, попу. Я возбуждаюсь и хочу…, чтобы улеглось возбуждение. Вытершись, иду в туалет, вдруг из канала у меня тянутся нити. Много нитей… Отчего только, от перевозбуждения или… Неужели опять?
Совсем как когда-то было с первой актрисой… Хорошее название: «Первая актриса, вторая актриса». Да теперь уж все равно.
В три часа ночи я все-таки справляюсь со своими сексуальными желаниями и ложусь на диван.
— Разве ты не будешь спать со мной?! — Она совершенно удивлена.
— Нет.
Мы перекидываемся фразами — «шпильками», пока она не идет в другую комнату и не ложится там на кровать.
Я захожу позже в маленькую спальню:
— Пожалуй, я лягу рядом с вами.
Она дуется, повернувшись ко мне спиной. Этой знаменитой спиной, начинающейся с выточенных хрупких плечей, красивой талии, которая заканчивается двумя упругими половинками, скрытыми шелковыми трусиками.
— Я рада, что ты поступил, как мужчина, — бормочет она.
— С тобой я уже давно стал женщиной, — грустно говорю я.
— Что это значит?
— А помнишь первое марта в бродвейской квартире?
— Тебе тогда безумно понравилось, как мы занимались сексом. А я думаю, что у нас были и лучше разы. Хотя мне всегда с тобой нравилось этим заниматься. — Она чувственно вздыхает.
— А помнишь, как я тебя поцеловал, когда ты сидела на полу…
— И я кончила! Такое у меня было первый раз в жизни. А ты все хотел взобраться на самую вершину… и каждый раз взбирался на меня. Я обожала, как ты входил в меня, разрывая все внутри.
— А как я лежал на тебе…
— Я уже забыла… хочу…
Я ложусь на нее и шепчу тихо-тихо, что … люблю ее. Губами начиная слегка касаться ее губ, лаская. Но не целую, а вожу губами по губам. Она дико возбуждается. Я опускаю руку вниз и, отодвинув трусики, ввожу два пальца внутрь. Один за другим ее сотрясают два оргазма. Она сбрасывает трусики и сразу берет фелацио в рот. Она ловит какой-то неведомый и незнакомый ей ритм, и начинает синхронно раскачиваться, делая поступательные движения головой. Я чувствую головкой ее нёбо. Вдруг ее голова начинает бессознательно трястись, и волна, сотрясая, прокатывается от шеи к бедрам вниз.
— Алешенька, — освобождает она рот, — я кончила!..
Я сразу же ввожу, чуть надрывая губки, три пальца внутрь. Она вдруг катается на животе, трясется, рыдает, дергается. Потом три новых оргазма сотрясают ее похотливое тело. Я чувствую, как каждый раз пульсирует ее матка.
— Алешенька! Шесть раз! Такого никогда не было! Где ты этому научился?
Я останавливаюсь.
— Войди в меня, любимый мой. Взорви меня…
Я включаю свет, смотрю ка часы. Четыре часа. Время для преступлений.
— Что случилось, Алеша?
— Хочу с тобой просто поговорить.
— О чем?
— С кем ты была эти два дня?
— С мужем, на пятидесятилетии его отца. Я не могла не поехать.
— Как прошел юбилей?
— Хорошо. Мы потом пошли в диско и танцевали до утра. Я так классно танцевала.
И не мешали цикл и тампоны…
— А где вы ночевали?
— В гостинице сняли номер.
— А на чем вы поехали?
— На машине мужа.
— А мне показалось, что она осталась у подъезда.
— А, да, я забыла. Решили поехать на электричке.