7 октября
Володянский поначалу не понимал, чем занять Глухова, как к нему подступиться, и держал разговор, разглагольствуя о психопатологии творчества, которой сам увлекался. Иван смотрел на него и видел, как у Офера растут из головы рога — два пламенных луча света, о которые можно было обжечься. В очках доктора шло кино: бегал Чаплин и дубасил по голове какого-то усатого толстяка в подтяжках. Стекла блестели, и Иван наблюдал во всех подробностях, как идет в них снег, как дети катаются с горки, слетая с вершины на салазках и пакетах, набитых снегом, чтобы попе было мягко, — это был сквер у Белого дома на Пресне. Дети исчезали в густых сумерках у подножия горы, слышны были смех и восторженные визги. Артемка плюхался на санки, оборачивался и кричал: «Пап, подтолкни!»
— Аристотель утверждал, что нет талантливых людей без присоединившегося безумия, — говорил Володянский, автор сомнительных исследований на тему «психопатология и творчество». — А Ломброзо отмечал в своей книге «Гениальность и помешательство», что способность к творчеству — результат деградации, тесно связанный с психопатологией, передаваемой по наследству. Мне кажется, при всей проблематичности деятельности Ломброзо он прав больше, чем нейтральный Аристотель. Подобно тому как розы благоухают не в период юности, а в период умирания, — красота есть аромат тлена, трупный запах отслужившей нормы. Как это согласуется с теорией эволюции, как декаданс способен сделать вклад в будущее — это отдельный неисследованный вопрос.
— А вы разве не видите, что это рассуждение вписывается в обоснование «дегенеративного искусства»? — очнулся насторожившийся Глухов.
— Да?.. Но Ломброзо в этом вроде бы не замешан… Надо проверить. Во всяком случае, мне эта мысль не столько близка, сколько ясно, что она подлежит изучению.
— Для меня лично Аристотель прав вне всяких сомнений, ведь его утверждение научное. Смысл в том, что все гении безумны, но не наоборот: далеко не все безумцы — гении. И даже более того: почти все они просто безумны и с гениальностью рядом не стояли. То есть гениальность — это исключение из правила, но несравнимо более редкое, нежели простое безумие. Что до книги Ломброзо (не касаясь других его идей, о которых в приличном обществе не принято говорить), то, читая ее, невозможно отделаться от мысли, что автор подгоняет отдельные, выбранные из неисчислимого множества других факты и слухи о великих под свою теорию. Лично у меня такой подход вызывает отторжение. Как, впрочем, и красивое, но ложное утверждение о розах. В моем детстве у бабушки в саду росло больше пятидесяти кустов роз, в том числе «хоросанские», из знаменитого Апшеронского питомника. Они цвели с мая по декабрь и благоухали с первого дня цветения. Даже несрезанные, на кустах.
Володянский был обеспокоен состоянием Глухова. По его наблюдениям, люди, способные реагировать — еще сохраняющие на это силы, — наиболее подвержены риску суицида. Если сил нет совсем, если их нет на то, чтобы лишить себя жизни, — эта ситуация хуже, но безопаснее. В свободное время он сам приходил в отделение радиотерапии и приглашал Глухова сопроводить его в кабинет для разговора. Самостоятельно Иван не был способен до него добраться не только из слабости (подкашивались ноги, все вокруг крутилось как во сне): госпиталь представлял собой помесь двух лабиринтов, горизонтального и вертикального, коридоры вели в неизвестность, лестницы обрывались, и открывались подполья. В самом начале работы, много лет назад, Глухову понадобилось два месяца, чтобы выучить незамысловатый путь в столовую. И теперь он плелся за Офером и отчасти был рад тому, что Володянского в толпе было трудно потерять — благодаря походке, которая делала его похожим на гребца в небольшой лодке. Пока они шли тайными туннелями, Иван видел, как заблудившиеся санитары провозят мимо труп, слышал, как шуршит по трубам и щелкает на стыках пневматическая почта, как крысы шмыгают по лоткам с кабелями. Они шли по вспомогательным и складским зонам, мимо грохочущей прачечной, мимо пошивочной, завешанной бело-зеленым морем халатов и заставленной стопками стерильной униформы, мимо ремонтных мастерских, где чинили всё — от дверных замков до поломоечной машины; шаг вправо, шаг влево — и можно было наткнуться на операционную или попасть в законсервированный подземный район, где в ожидании массированных боевых действий были приготовлены и мерцали датчиками реанимационные боксы. Кабинет Володянского находился в самых глубинах госпиталя, и казалось, что Иван спускается не в недра, а внутрь себя.
Покуда Глухов не разговорился, Володянский много поведал неизвестного, но получалось у него так, будто Иван слушал о ком-то очень знакомом. Глухов знал, что Пушкин не образец здравомыслия и психического здоровья, но не догадывался, что тот попросту был несносным психопатом, развратником и игроком, то и дело дергавшим людей на дуэли, которых за его жизнь Офер насчитал двадцать девять (sic!). Врубель, Саврасов, Левитан — его любимые художники — страдали кто чем: кто маниями, кто хандрой, кто пытался бороться с депрессией выпивкой и становился алкоголиком; все они были людьми трудными, время от времени находившимися на грани суицида. Как-то раз Левитан исчез в лесах под Воскресенском с собакой и ружьем, а Чехов летал по окрестностям в поисках великого русского живописца, в очередной раз выселенного из Москвы вместе с другими евреями. У Врубеля есть три варианта Демона, и каждый из них связан с определенным душевным строем, в котором художник находился в тот период. Сидящий Демон, скорее всего, свидетельствует о специфическом состоянии, именуемом в психиатрии онейроидным, когда человеку кажется, что он в космосе, и все окружающее приобретает преувеличенно большие размеры. Особое место Володянский в своей теории отводил Гоголю, о смерти которого ходило много легенд, говорили, что якобы людям, проводившим его вскрытие, впоследствии снились кошмарные сны. Что же касается реальности, Гоголь страдал биполярным расстройством. Незадолго до смерти пребывал в тяжелой депрессии, не мог принимать пищу и умер от истощения. В период с 1831-го по 1836-й, отмеченный расцветом творческой активности, писатель находился во власти маниакальных состояний; с 1837-го по 1841-й при участившихся сменах настроения и появлении галлюцинаций произошла стабилизация творчества; с 1842-го по 1847-й, когда увеличилась длительность депрессивных состояний и появились суицидальные мысли, он занят был больше перепиской, нежели созданием новых произведений, в этот же период Гоголь предпринял первую попытку сожжения второго тома «Мертвых душ». И наконец, последний период жизни, с 1848 по 1852 год, — однообразный и малопродуктивный с незначительными колебаниями; перед смертью — депрессивный ступор, отказ от лечения и еды. В 1852 году Гоголь сжигает второй том «Мертвых душ».
Горе набрасывалось на Глухова, как приступы лихорадки: ты вроде бы уже здоров, работоспособен, но вдруг какое-то воспоминание или случайная поза твоя либо сотрудника, необязательное слово — что угодно, — и ты снова рушишься в туннель горловины песочных часов и, не успевая пролететь в колбу, понимаешь, что кто-то опять перевернул их.
Однако все-таки план Офера сработал. Когда Иван услышал рассказ о Врубеле, он оживился, потому что недавно вообразил себе Артемку в то время, когда тот был только что зачат — и представлял собой буквально туманное скопление клеток, окруженных космической тьмой одиночества… Он вообразил одиночество Демона как эмбриона духа. А после рассказа о том, что Гоголь, борясь с безумием во время поездки в Палестину, писал: «Я смотрю на Святую землю как во сне безразличия», Глухов стал понемногу говорить с Володянским, потому что он тоже с некоторых пор смотрел на все вокруг как во сне, смотрел онейрически, будто был спутником, запущенным в глубины Вселенной, пролетая над и около устрашающе укрупняющихся космических тел.
Так, понемногу, он (благодаря еще и венлафаксину с арипипразолом, позволившим, наконец, увидеть себя со стороны в отрешенности от тела) разговорился и за несколько посещений рассказал Оферу многое.