Этот большой мир. Тайна пятой планеты (СИ)

Дальнейшее стало вопросом времени и техники. На расчёты и программирование торпед ушли ещё сутки. Всё это время я маялся от безделья и даже сделал попытку предложить Юльке помощь — бобины с магнитными лентами подавать, что ли… Увы, предложение было с негодованием отвергнуто Леднёвым, не терпевшим присутствия посторонних в лаборатории в столь ответственные моменты. Что ж, ему виднее; я тяжко вздохнул и поплёлся (а потом и поплыл) в ангар, чтобы в который уже раз задать профилактику безупречно исправным буксировщикам. И проторчал там, пока голос Волынова по внутрикорабельной трансляции не объявил о получасовой готовности.
Обычно я предпочитаю пережидать прыжки через «батуты» в своей каюте. Нет, никакими особо неприятными ощущениями этот процесс для меня не сопровождается — всего лишь привычка плюс нежелание натягивать на себя осточертевший «Скворец», а потом снимать его и упаковывать в рундук. Установленные на время экспедиции правила внутреннего распорядка требовали от членов экипажа перед прыжком облачаться в гермокостюм, если только они не находятся в своих каютах, которые в любой момент можно загерметизировать. Насколько мне было известно, большинство «молодёжного» экипажа «Зари» придерживается того же правила, однако на этот раз все, не сговариваясь, собрались в «Секрете». Не было только Юльки — они с Леднёвым и Коуэллом наблюдали за прыжком из астрофизической лаборатории, куда было выведено дублирующее управление тахионными торпедами. Мы же собирались наблюдать за прыжком воочию, через толстенные стёкла резервного мостика. Вообще-то, это запрещалось упомянутыми правилами, но — кто будет проверять? Единственной мерой предосторожности стали тёмные светофильтры, опущенные на обзорные окна — торпеды, срабатывая, дают сильнейшую вспышку, и рисковать зрением никому не хотелось…
…Мне, как и любому на «Заре» не раз доводилось наблюдать, как возникает в плоскости «батута» мерцающая плоскость тахионного зеркала. На раннем этапе Проекта американцы попытались ввести в употребление мудрёный термин «горизонт событий», но он не прижился, вытесненный незамысловатым и вполне демократичным «миррор» — или «мируа», если по-французски. И если в кольце «батута» возникновение зеркала выглядело привычно, даже буднично, то вспышка тахионной торпеды способна дать сто очков форы гиперскачку из «Звёздных войн». Представьте: в строго рассчитанный момент на удалении сотни километров перед носом корабля, вспыхивает ослепительная точка, разрастается до небольшого пятна — и вдруг взрывается изнутри, разбрасывая по сторонам ослепительные бело- лиловые протуберанцы. Они вытягиваются, расширяются и сливаются воедино, образуя подобие светящейся амёбы — с колышущимися неправильной формы краями и разбегающимися по световой плоскости полосами, кругами, волнами.
Корабль же продолжает движение и даже немного ускоряется — повисшее в Пространстве Зеркало способно продержаться всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы нагнать его и пройти насквозь. Это и есть момент прыжка — корабль, миновав подпространственную «червоточину» (краткий миг непроницаемой, абсолютной темноты, коготки миллионов электрических мурашей по всей коже, головокружение, порой лёгкая тошнота) и выскакивает в финиш-точке. Прыжок при помощи тахионной торпеды даёт обычно погрешность, напрямую зависящую от дистанции — для двух с половиной астрономических единиц, которые предполагалось преодолеть на этот раз, ошибка могла составить до ста тысяч километров. Не слишком много в масштабах Пояса, и уж тем более, не способно помешать взять пеленг на загадочный объект, вроде бы обнаруженный Леднёвым где-то в тёмных глубинах «семейства Хильды».
Кто такая эта Хильда, и за какие такие заслуги она была увековечена на картах Солнечной Системы — сие мне неизвестно. Наука в моём лице пока не в курсе, как говорил актёр Филиппов в '«Карнавальной ночи». Знаю только, что так именуется группа тёмных углеродных астероидов, расположенных за главным Поясом, между орбитами Марса и Юпитера. Как объяснял Коуэлл, учёные долгое время полагали, что эти астероиды, не являются фрагментами общего «родительского» тела (той самой Хильды, ага!) что характерно для большинства подобных «семейств», а представляют из себя группу случайных, приблудных глыб, обломков неизвестно чего, находящихся в орбитальном резонансе с Юпитером. Леднёв же полагал что это скопление, наоборот, образовалось в результате разрушения особенно крупного фрагмента Фаэтона — и вот так, целиком, было оторвано от общего массива Пояса гравитацией газового гиганта. Коуэлл был целиком с ним согласен, но, как и Валера, не смог внятно растолковать нам, жалким дилетантам, чем это подтверждает гипотезу Леднёва о местоположении «обруча».
  
Из объяснений я понял лишь то, что именно оторванность «семейки» от Пояса до некоторой степени облегчает задачу. В чём именно заключается это облегчение так и осталось для меня загадкой, но когда «Заря» вышла из прыжка в полутора астрономических единицах над плоскостью эклиптики и «батут», превращённый в тахионный пеленгатор, наконец заработал — по внутренней трансляции раздался восторженный рёв Леднёва, которому вторил во всю свою американскую дурь Коуэлл.
Им было с чего радоваться: нужный пеленг удалось взять с первой попытки. По первоначальным прикидкам выходило, что заветная точка пересечения полученных пеленгов лежит на дальней от нас окраине области Хильды, примерно в четырёх с половиной астрономических единицах по прямой. Это означало ещё два прыжка, две израсходованные тахионные торпеды; в принципе, мы могли добраться туда и одним, но тогда разброс в финиш-точке оказался бы слишком велик и пришлось бы долго тащиться до нужного места на ионных двигателях. Поэтому Волынов принял решение прыгнуть на три четверти дистанции, после чего, определившись, совершить ещё один прыжок, уже с минимальной погрешностью. По прикидкам Юрки-Кащея, в кои-то веки добравшегося до своих прямых обязанностей астронавигатора, она должна составить не более пяти тысяч километров — такое расстояние при желании можно преодолеть даже на «омаре» с подвешенными дополнительными топливными баками и тройным запасом воздуха. Но, разумеется, никто не собирался устраивать подобный экстрим — к «звёздному обручу», если мы его всё-таки обнаружим, пойдёт «буханка». Так мы называли между собой приданный «Заре» малый грузовик околопланетных сообщений за характерный облик, в самом деле, напоминающий известный всем УАЗик. На этом решении настоял Волынов, категорически не желавший приближаться непредсказуемой инопланетной диковине. Леднёв к моему удивлению, его поддержал — может, рассчитывал, что в отправившемся на разведку корабле он, избавившись от отеческого пригляда нашего капитана, получит большую свободу действий? Если так, то это он зря командовать грузовиком предстоит мне, и рисковать кораблём и людьми на его борту я не собирался, несмотря ни на какие уговоры. Всё, хватит, наигрались — буду строго следовать утверждённому начальством плану полёта, а этот авантюрист от астрофизики может расшибить свою башку о переборку…
На том и порешили; Леднёв с Коуэллом составляют план разведвылазки, Юлька засела за программирование торпед, а я в сопровождении Середы и инженера-электронщика Власьева отправился к ангару, в котором стоит «буханка». Что ж, нет худа без добра — по крайней мене, на надо по десятому разу возиться с «омарами», а можно, наконец, заняться, настоящим делом…'
Это только в «Звёздных войнах» каменные глыбы распихивают друг друга угловатыми каменными боками, словно пассажиры трамвая в час пик. На деле же сколько-нибудь заметные астероиды в Поясе могут отстоять один от другого на сотни тысяч, даже миллионы километров. Это правило действует и «семействе Хильды» — здесь, правда, плотность астероидного поля раза в три-четыре выше, но всё равно, далека от того, что показывают нам на киноэкранах.
Везде — но только не там, где мы оказались после второго прыжка. Здесь в радиусе трёх-четырёх тысяч километров оказалось не меньше десятка достаточно крупных астероидов, каждый не меньше полусотни километров в поперечнике. А в глубине этого скопления, в трёх тысячах двухстах километрах от «Зари»…