Беременна от Братвы (ЛП)

— Она не игрушка, которую можно передавать по кругу, — холодно говорю я, мой голос прорезает тишину. Ухмылка Сергея гаснет, он понимает, что перегнул палку.
— Конечно, босс, — бормочет Сергей, поднимая руки в притворном жесте капитуляции, но настроение в комнате изменилось, и мое раздражение стало очевидным для всех.
Максим, всегда наблюдательный, пристально смотрит на меня, но он знает, что лучше не навязывать свою точку зрения. Артем берет у него пример, готовый играть в следующем раунде, но я не могу избавиться от мыслей, кружащихся в моей голове. Передо мной встает лицо Сары, то, как она посмотрела на меня, когда согласилась на мои условия, то, как она держалась, несмотря на страх, который я видел в ее глазах.
Она опасна, в этом нет сомнений. Женщина, способная на обман и манипуляцию, она играет в эту игру уже давно. В ней есть что-то, что притягивает меня, что-то, что заставляет меня хотеть держать ее рядом. Речь идет не только о том, чтобы вернуть то, что принадлежит нам. Речь идет о власти, контроле, волнение от обладания чем-то, или кем-то, столь же опасным, как она сама.
Мысль о том, чтобы владеть ею, иметь ее под своим контролем, возбуждает меня так, как я не чувствовал уже много лет. Сара - это не просто еще один актив. Она - нечто большее, нечто, что я заявлял для себя. Мысль о том, что кто-то другой прикасается к ней, даже смотрит на нее так, как это делал Сергей, заставляет мою кровь кипеть.
Артем нарушает тишину, его голос ровный, пока он нацеливает свой удар. — Если она преуспеет, это будет хороший удар для Престонов. Кейс не поймет, что его ударило.
Я киваю, заставляя себя вернуться мыслями к текущим делам. — Она добьется успеха, — говорю я, больше себе, чем им. — Она знает, что поставлено на карту.
Игра продолжается, остальные болтают и смеются, напряжение медленно спадает, но я не могу избавиться от ощущения, что сегодня что-то изменилось. Сара не просто пешка в этой игре, она стала чем-то большим в моем сознании, чем-то, что я хочу контролировать, чем хочу владеть. Влечение, которое я к ней испытываю, неоспоримо, и... Я не привык чувствовать что-то, что я не могу легко проигнорировать.
***
Когда я наконец прихожу домой, ночь тихая, особняк купается в тусклом сиянии лунного света, проникающего через окна. Когда я вхожу внутрь, служанка как раз собирается уходить. Она смотрит на меня со смесью уважения и нервозности, ее глаза опущены, когда она говорит.
— Мистер Шаров, — тихо говорит она, — Мисс Сара ничего не ела весь день.
Я киваю, подтверждая ее слова. — Спасибо, — отвечаю я ровным голосом. Она слегка опускает голову и уходит, мягкий щелчок закрывающейся за ней входной двери эхом разносится в тишине.
Я поднимаюсь наверх, мои мысли тяжелы под тяжестью дня. Встреча с мужчинами прошла достаточно хорошо, но именно Сара застряла в моем сознании. Ее образ, то, как она держалась перед этими мужчинами, остались со мной. В ней есть уязвимость, от которой я не могу избавиться, хрупкость под поверхностью, к которой я чувствую притяжение, несмотря на то, что знаю лучше.
Когда я дохожу до ее комнаты, я не беспокоюсь о стуке. Я поворачиваю ручку и толкаю дверь, входя внутрь. Комната тускло освещена, маленькая лампа на тумбочке отбрасывает мягкий, теплый свет на пространство. Сара сидит на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ее глаза красные и опухшие, верный признак того, что она плакала. Даже сейчас она пытается сдержать слезы, но боль ясно видна на ее лице.
Она ничего не говорит, когда я приближаюсь, ее взгляд устремлен в какую-то далекую точку, она погружена в свои мысли. Я подхожу ближе, встаю у кровати, смотрю на нее сверху вниз. Ее вид пробуждает во мне что-то, что-то защитное и собственническое одновременно.
— Ты плачешь из-за ситуации с Престоном? — спрашиваю я тихим голосом, хотя у меня уже есть ощущение, что это не единственное, что ее тяготит.
Она слегка качает головой, ее голос едва слышен, когда она отвечает — Ты думаешь, я чувствую себя плохо из-за того, что пошла против американской мафии? Они предали меня. — Ее тон становится жестче, но я все еще слышу в нем трещину, боль, которую она пытается скрыть. — Я не чувствую себя ни капельки плохо из-за этого.
  
Она встает, ее движения медленные, почти нерешительные, пока она не оказывается передо мной. Она достаточно близко, чтобы я мог видеть, как слезы снова наворачиваются на ее глаза, грозя пролиться. Когда она смотрит на меня, я вижу печаль, запечатленную на ее чертах, тоску, которую она несла с собой.
— Я не могу этого забыть, — говорит она дрожащим голосом. — Я убила человека. У меня кровь на руках, и я не могу выкинуть это из головы.
Ее слезы начинают капать, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, она протягивает руку, хватая ткань моей рубашки в кулаки, держась так, словно она пытается закрепиться на чем-то, на чем угодно. Ее разочарование ощутимо, необузданные эмоции в ее глазах разрывают любые стены, которые я пытался построить вокруг себя.
— Все, что я хочу сделать сейчас, это забыть обо всем, — шепчет она, ее голос прерывается, когда она прижимается ко мне, ее слезы впитываются в ткань моей рубашки.
Я чувствую тяжесть ее боли, отчаяние в ее прикосновении, и что-то внутри меня меняется. Я тянусь, вытирая слезы с ее лица тыльной стороной пальцев, мое прикосновение нежное, почти заботливое. Ее кожа мягкая, теплая под моими пальцами, и я ловлю себя на желании забрать боль, которая так глубоко запечатлилась в ее выражении.
— Я могу помочь тебе забыть, — бормочу я, мой голос едва громче шепота. Моя рука движется вниз, слегка касаясь молнии ее толстовки. Я жду, пристально наблюдая за ней, мое сердце колотится в груди, когда я даю ей выбор. Это ее решение, которое она должна принять самостоятельно.
Она смотрит на меня, ее глаза все еще полны слез, но там есть что-то еще, что-то грубое и уязвимое. Медленно она кивает, давая мне разрешение, которого я ждал.
Я тянусь к молнии, медленно тяну ее вниз, звук заполняет тихую комнату. Ее толстовка с капюшоном расстегивается, обнажая гладкую кожу под ней, и я осторожно стягиваю ее с ее плеч, позволяя ей упасть на пол. Она стоит там, ее дыхание слегка сбивается, когда я тянусь к краю ее рубашки, поднимаю ее через голову и отбрасываю в сторону. Мои глаза блуждают по ней, впитывая вид ее обнаженной кожи, то, как ее грудь поднимается и опускается с каждым дрожащим вдохом.
Я делаю шаг назад, мои руки движутся к моей рубашке, стягиваю ее через голову и отбрасываю. Воздух между нами потрескивает от напряжения, которое почти осязаемо, и я вижу изменение в выражении ее лица, как ее печаль превращается во что-то другое, во что-то более тревожное, когда она предвкушает, что будет дальше.
Что-то в выражении ее лица заставляет меня задуматься. — Сара, — говорю я, — ты…?
Она качает головой, отводя глаза.
Я ухмыляюсь. — Тогда я рад быть твоим первым.
Я протягиваю руки, скользя по ее плечам, вниз по ее рукам, чувствуя мягкость ее кожи под кончиками пальцев. Она слегка дрожит от моего прикосновения, ее глаза трепещут, когда я притягиваю ее ближе, позволяя нашим телам прижаться друг к другу. В ее прикосновении есть потребность, отчаяние забыть, потерять себя в чем-то, в чем угодно, что не является болью, которую она носит.
Я опускаю голову, касаюсь губами ее шеи, ощущая быстрый пульс под ее кожей, пока мои руки исследуют ее тело, отслеживая каждый изгиб. Ее дыхание прерывается, тихий звук, который вызывает во мне волну желания, и я чувствую, как ее руки движутся к моей груди, ее прикосновение сначала осторожное, затем более уверенное, когда она позволяет себе поддаться моменту.
Ее пальцы скользят по моей груди, ее прикосновение разжигает во мне огонь, и я отвечаю, захватывая ее губы в глубоком, жгучем поцелуе. Она тает в нем, ее тело прижимается к моему, ее руки скользят вверх, чтобы запутаться в моих волосах. Я углубляю поцелуй, притягивая ее еще ближе, пока между нами не остается никакого пространства, ничего, кроме необузданной потребности, которая движет нами обоими.