Господин следователь. Книга пятая (СИ)
Рапорт о происшествии — пропаже младенца, был представлен господину уряднику два года назад.
Чтобы отвести ребенка домой, его пришлось связать, потому что Данилка не желал отходить от убитой медведицы и постоянно кричал и пытался рычать по медвежьи.
Сынишку вернули родителям. А те с огромным трудом вымыли мальчика в бане, постригли налысо, остригли ногти. Человеческую пищу мальчишка есть отказался. Его попытались насильно накормить кашей, но он искусал и отца, и мать. А сестру Катьку, которая попыталась утихомирить, ударил с такой силой, что девка упала и потеряла сознание. На ночь Данилку пришлось запереть в хлеву, потому что он постоянно кричал и плакал, мешал всем спать, бегал по полу, а кроме того, ломал в избе лавки и бил посуду, пытался свернуть устье печи.
Утром мать обнаружила Данилку мертвым, потому что он пытался выломать в хлеву дверь, но наткнулся на острый гвоздь истек кровью.
Факт смерти мальчишки по причине «натыкания на гвоздь» проверена урядником Парфеновым и заверена земским фельдшером Недутько. Труп похоронен на местном кладбище.
— О том, что в Индии или в Африке звери младенцев выкармливали, читал, но даже в этом сильно сомневаюсь, а вот чтобы у нас такое происходило — даже не слышал, — покачал я головой. — Климат в России не слишком подходящий. Дожди, холода, а еще комары и прочее. С трудом себе представляю, чтобы медведица человеческого детеныша вырастила и выкормила.
Не стал говорить, что рассказы о Маугли, которого воспитали волки, и повествование о Тарзане, приемыше обезьян — это художественна литература. А литература, такая вещь, что можно сотворить что угодно. Признаться, я и в наличие Данилки, которого воспитала медведица, верил с трудом, пусть это событие и зафиксировано в полицейском рапорте. Если бы были приложены более серьезные документы, фотографии, тогда бы еще подумал. Съездить самому туда, что ли? И фотографа прихватить. Только зачем? Сомневаюсь, что этот факт представляет научный интерес, а ехать лично, чтобы полюбопытствовать — зачем это надо? Точно, что не стану писать статью на тему «Роль медведиц в воспитании подрастающего поколения». Тем более, что мертвого ребенка уже похоронили.
— А я, представьте себе, слышал, что волчья стая девчонку подобрала, вырастила, так она еще от волка и волчонка родила, — заявил Щука.
Теоретически, еще можно представить, что волки «удочерили» девочку, но вот о том, что она родила от волка, это уже фантастика. Причем, антинаучная.
— Вы только слышали, но сами ни девочку, ни ее отпрыска не видели? — полюбопытствовал я.
— Не видел, но люди рассказывали.
Ишь, люди рассказывали. Кто-то рассказывал, кто-то верил, кто-то записывал. Так вот и рождаются сказки.
— Будет желание, отправьте в какую-нибудь газету, — предложил я, кивая на рапорт. — Авось столичных ученых заинтересует. А нет — так обыватели почитают, поизумляются. Но лучше — подшейте к текущим материалам. Лет через сто какой-нибудь историк отыщет.
Глава десятая
Три брата-акробата
Состояние господина исправника можно выразить словами из старого школьного сочинения про возвращение из похода — усталый, но довольный. Ерунда, что под глазами черные круги, а на щеках прорастает нехарактерная для бравого офицера щетина. Главное, что Абрютин сделал свое полицейское дело — злодеев повязал, признательные показания получил, да еще и вещественные доказательства раздобыл.
Сияет довольством, источает спиртосодержащий аромат. Видимо, слегка отметил. И без меня! Но мало того, так исправник еще и пел.
— Я встретил вас — и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое —
И сердцу стало так тепло…
Пел Абрютин ужасно. Мне понадобилось некоторое усилие, чтобы не заржать, потому персонаж популярной комедии пел лучше[1]. Но вместо того, чтобы засмеяться, принялся подпевать.
Дверь слегка отворилась и в щель просунулась встревоженная морда канцеляриста. Видимо, парень испугался — не спятили ли господа начальники?
— Ваше высокоблагородие, самовар вскипел, — сообщил канцелярист. — Не угодно ли чайку попить?
Абрютин, сбившись с ритма, свирепо посмотрел на подчиненного и выругался:
— Вот зараза, такой романс нам испортил!
— Виноват, — испуганно пролепетал канцелярист.
— Виноват он… Что уж теперь! Чай неси.
Но я испорченному романсу был даже и рад. Все равно полностью текст не помню. А, там еще в конце было «И то же в вас очарованье, и та ж в душе моей любовь!..» Разучить его, что ли для Леночки? Нет, все равно лучше Козловского никому не спеть.
— Ну-с, господин следователь, с чем пожаловал? — поинтересовался исправник. — Неужто любопытство одолевает?
— Еще бы, — хмыкнул я. — Я, понимаете ли, три дня и три ночи задницу морозил, а самое интересное тебе осталось.
— Ну, положим, днем-то ты задницу не морозил, — уточнил Абрютин. — Но кто весь сыр-бор затеял, а потом самоустранился? Теперь сиди и мучайся.
— Василий Яковлевич, у тебя совесть есть?
— Нет у меня совести! — радостно сообщил Абрютин. — Я из-за тебя трое суток мучился, по ночам вокруг часовни бегал, переживал — а не убьют ли моего лепшего друга… Вот, посиди, помучайся.
Хотел пошутить — дескать, ты не из-за друга переживал, а из-за сыночка товарища министра, но передумал. Не дай бог обидится, а у меня не так и много друзей.
— Нет, ваше высокоблагородие, точно помню, что когда-то у тебя совесть была. Наверняка ты ее дома забыл, под кроватью.
— Под какой кроватью? Я две ночи в своем кабинете спал, — возмутился исправник. — Видел, сколько добра изъято? Описи составляли, сверяли. Парни у меня уже воют, а Ухтомский жалуется — дескать, рука отваливается, допросы вести замучился.
Канцелярист принес поднос со стаканами и баранками. А еще наличествовала вазочка с конфетами.
— Между прочем, для тебя расстарался, — кивнул Абрютин на конфеты. — А он, вишь, про совесть. Приличные люди чай просто так пьют, а тебе, видите ли, сладкое подавай.
— А ты не связывайся с теми, кто сладкий чай пьет, — хмыкнул я, ухватывая конфетку.
— Поздно уже, — махнул рукой Василия Яковлевич, взяв свой стакан. — Связался, как говорят, чёрт с младенцем. Я из-за тебя авантюристом стал. Верочке пришлось записки отправлять — мол, дела. Что мне из-за тебя жена скажет?
В другое время сказал бы, что Вера Львовна у него ангел, а не женщина, все поймет и все простит, но нетерпение уже раздирало.Стараясь говорить как можно противнее, произнес:
— Вас-силий…?
— Эх, ну что с тобой делать… — вздохнул Абрютин. — Бумаги смотреть станешь?
— Не стану, — помотал я головой. — Ваши бумаги полдня читать. Ты мне так, на словах. Только потом для моего начальства справку составь. Кратенько так, страниц на тридцать.
— Составлю, — пообещал исправник, не оценив шутки. Отхлебнув чай, сказал: — Злоумышленники, как ты правильно угадал, наши, черепане. Три брата Пукиревы…
— Не художники, часом? — перебил я Абрютина.
— Нет, однофамильцы, — усмехнулся тот. — Они про художника слыхом не слышали. Мещане череповские. Два старших — Филимон и Степан, эти на буксирах работают. Один механиком, второй кочегаром. Вишь, а ты гадал — почему кражи из церквей в зимнее время? Вот и ответ. Пока навигация, братишки по рекам ходят, а как лед, так они на разбой выходят.
— А третий?
— Третий, самый младший — Петр, свободный извозчик. Две лошади у мужика, по всей губернии людей возит, и грузы, коли понадобится.
— А заодно церкви высматривает, — догадался я.
— Вот-вот. Заходит, прикидывает — что поценнее. Еще у них в доме своя кузница. Там и горн, и все прочее. Небольшая совсем, но удобная.
— А кузница при чем? — не понял я. Потом дошло. — Они краденое в слитки переплавляли?
— Само-собой. Кто станет священные сосуды покупать? А слитки из золота и серебра, с удовольствием. Золота-то у них с гулькин нос, а вот серебра получилось много. Надо уточнить — что-то около пуда, если не больше. Два года переплавляли, а за эту зиму пока не успели. Половину успели продать. Еще деньги при обыске нашли. Сумма приличная — двадцать тысяч рублей.