Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

Земля вздрагивает.
И Теттенике не пугается, нет. Ей смешно, потому что бусины ожерелья сталкиваются друг с другом и звенят, звенят. Сухие губы матушки касаются виска.
– Я люблю тебя, деточка, – говорит она, распрямляясь. И поворачивается. И тогда‑то Теттенике видит её, лошадь караковой масти.
Красивую.
Почти такую же красивую, как сама степь. И лошадь летит. Она ближе и ближе. И еще ближе. Смолкает хриплый напев старухи. С визгом разбегаются рабыни. А матушка силой отталкивает Теттенике. И падает. Под копыта.
Такие тяжелые острые копыта.
Раздается звук. Мерзкий. Хрустящий. Чавкающий. Кровь красная и… Теттенике кричит. Этот крик почти позволяет ей очнуться, выбравшись из сна.
Она остается на краю.
Она видит отца, который бежит, уже понимая, что опоздал. И падает на колени, и воет. И убивает лошадь, пусть даже та не виновата. Она обезумела. И вряд ли сама.
Здесь, на краю, получается думать.
Вот отец кричит на старуху. А та поджимает губы и поднимает руки, призывая небеса в свидетели, что не виновата… вот похороны.
И матушка, чье лицо скрыто золотой маской. На её шее то самое ожерелье, с которым играла Теттенике.
Снова отец.
Старуха.
Она приходит и говорит. Что‑то такое говорит, что заставляет отца морщится. В первый раз он прогоняет старуху, и тогда Теттенике болеет. Ей дурно и жарко. И мучают дурные сны. Один‑единственный, но он выпивает силы. А потом старуха возвращается, и болезнь отступает. И она остается жить в шатре. Правда, она теперь совсем не похожа на себя прежнюю.
Вот как все было.
Губы шевелятся, но там, во сне, не раздается ни звука. Хорошо. И плакать тоже не получается.
Проклятая.
Теттенике и вправду была проклятой. А… матушка? Матушка, она ведь поняла. Она ведь знала, чем завершится этот обряд. Тогда почему не сделала ничего? Почему позволила себя убить?
Это ведь… неправильно!
Бросила!
И горечь обиды застила глаза. Теттенике закрыла их. А открыв, увидела город. И даже узнала его, потому что во всем мире мог существовать лишь один подобный город.
С золотыми крышами.
Она почти ослепла от сияния этого золота. И закрыла глаза руками. А когда руки убрала, то поняла, что золота больше нет. Есть белый камень. Много‑много белого камня.
И красной крови.
Пятно.
И еще одно. Пятнышко за пятнышком. Словно дорожку протянули. Для кого? Для нее. Надо идти. Или не надо? Сердце стучит‑колотится в груди.
– Мама, – шепнула Теттенике, замерев. Она… она ведь всегда боялась. Не только лошадей и старухи, но всего вокруг.
Только пальцы коснулись чего‑то гладкого. Шарики? Те самые золотые шарики на ожерелье, сплетенном из тонких цепочек. Оно змеею обвило руку Теттенике. И страх ушел.
– Мама.
Теттенике улыбнулась. И сделала шаг. Второй дался куда легче первого. На третьем она и вовсе сорвалась на бег. И пусть крови становилось больше.
Лужи.
И лужицы.
Мертвец в красном мундире Ладхема. Его лицо кажется знакомым. И Теттенике останавливается. Мертвец лежит на боку, прижимая левую руку к груди. В правой он сжимает короткий меч, а глаза его распахнутые полны ужаса.
Теттенике протягивает руку, но коснуться не может. И отступает. И снова бежит. Это ведь сон? Сон. Конечно. Как просто. Сны бывают очень яркими, а она переволновалась. Из‑за старухи. Только золотые шарики звенят‑перекликаются, успокаивая.
Еще один мертвец.
Седовласый воин лежит в луже собственной крови. Его топор сломан. А уродливая тварь устроилась на спине. Она выдирала из тела куски мяса, спешно заглатывая их. А Теттенике и не увидела. Даже когда та попыталась прогнать тварь.
Какой безумный сон.
Площадь, испещренная многими шрамами. Сквозь них проросли колючие плети, а в плетях мухами застыли люди. Сколько же их… вон и вироссцы, и ладхемцы, и…
– Встаньте! – этот голос заставляет Теттенике застыть. – Я приказываю вам…
Ариция Ладхемская ужасна.
Её платье висит лохмотьями, а руки покрыты чем‑то бурым. Она идет, не замечая, что ступает по лужам крови. Её глаза затянуты тьмой.
И Теттенике зажимает руками рот.
  
– Я приказываю… – голос ладхемской принцессы срывается на визг. И бьет по нервам. А мертвецы начинают шевелиться. Они дергаются, становясь еще больше похожими на мух, что пытаются разорвать колючую паутину.
Сон.
Теттенике заставила себя поверить.
И не отвернулась, увидев брата, из груди которого торчала колючая ветка. Он ступал медленно, покачиваясь, не обращая внимания ни на эту ветку, ни на клинок в руке.
– Мама, мамочка моя… мама…
За ним медленно брел тот, кого Теттенике не ожидала увидеть в этом месте. И сердце её забилось радостно, правда тотчас почти разорвалось от боли, ибо и он был покрыт кровью.
– Рубите, – велела Ариция Ладхемская, указав на плети. – Нам нужна дорога.
И мертвецы принялись расчищать путь.
А Теттенике, не в силах смотреть дальше, опять закрыла лицо руками. Надо что‑то сделать… как‑то проснуться… как?
Она крутанулась и ущипнула себя.
Было больно.
Во сне не бывает, чтобы больно. Но ведь… было же! Было! И когда она осмелилась открыть глаза, увидела, что стоит уже не на площади.
Замок?
Дворец? Роскошный? Был некогда. Ныне в нем царило запустение. Теттенике и во сне остро ощущала запах плесени. И безысходность. Она пропитала и камень, и потускневшую позолоту.
Что здесь?
Пол.
И колючие стебли. Тяжелые цветы, чем‑то похожие на тот, который подбросили ей. И Теттенике осторожно ступает, стараясь не коснуться шипов.
Ноги ноют.
Она смотрит на них. Надо же, снова кровь. Она сочится из ран и… Теттенике идет. Дальше. Она останавливается у пронзенной стеблями принцессы. Летиция Ладхемская? Она еще жива и дышит. И шепчет что‑то… проклятье?
– Мне жаль, – Теттенике вдруг понимает, что все это по‑настоящему.
И отворачивается, завидев еще одно тело. Но слишком поздно.
Островитянка.
Такая пугающе‑огромная, она лежит, раскинув руки, будто пытаясь обнять потолок. А из перерезанного горла еще течет кровь.
– Мне так жаль…
Этого нет.
Или есть?
Как понять? И надо ли понимать.
Дальше.
И снова мертвец. Мертвецы. Смутно знакомый рыжий мужчина, который и в смерти не расстался с оружием, и Мудрослава Виросская за спиной его.
Черная туша зверя, перегородившая проход. Дракон огромен и завораживающе‑прекрасен.
Голова Ксандра… мертвеца все‑таки можно убить. Эта голова, впрочем, была какой‑то чистой и даже аккуратной. Она лежала, улыбаясь, и вдруг показалось, что именно он видит Теттенике.
– Это сон, – сказала она мертвецу.
– Значит, ты и вправду видела. Видишь, исполняется, – ответил он. И почему‑то подмигнул. А вокруг дракона загудело, поднимаясь выше и выше, до самого потолка, пламя. Оно стало стеной, но стоило Теттенике приблизится, и та задрожала. А откуда‑то сбоку появилось существо, одновременно прекрасное и ужасное.
Оно…
Она.
Несомненно, она. Обнаженная. Высокая. Выше Теттенике на голову. Темные волосы завивались, роняя искры, и те ползли по коже, вычерчивая узор за узором. И та покрывалась чешуей. Блестели рога. И распахнутые крылья пылали алым пламенем.
Они и были пламенем.
Щелкнул хвост.
А демоница подняла над головой руки и сказала:
– Я принесла тебе его сердце.
После чего шагнула в пламя.
И спустя мгновенье раздался крик. Крик был оглушительным. Он отразился от стен, от потолка, по которому стремительно поползли трещины.
Их количество множилось.
И дворец задрожал.
А потом взял и рухнул на голову Теттенике. Тогда‑то она и проснулась.
Она вынырнула из этого сна, и закричала. Она кричала и не могла остановиться. И крик этот, разбиваясь о стены, заставлял дрожать окна. А потом одно из них лопнуло и осыпалось мелкими брызгами. И второе, и третье… и только тогда с грохотом вылетела дверь.