Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)
Теттенике очнулась и…
Пальцы её коснулись цветка. А потом и руки. Теплой. Смуглой.
– Ты здесь? – спросила она тихо.
Было темно.
Очень.
И… и еще странно. Кажется, она почти поняла, как нужно правильно. Или нет? Последнее видение превратилось в сон. Она, должно быть, в самом деле уснула. И… и пускай. Сон был хорошим. Теттенике не помнит, о чем именно, но хорошим.
А еще мама…
Она гладила волосы и пела песню. И Теттенике хотелось, чтобы это никогда не прекращалась, но все сны рано или поздно заканчиваются. Этот не стал исключением.
– Не уходи, – она удержала эту руку. – Пожалуйста.
И села.
Который час?
Поздно…
Рассвет скоро. Но пока за окном ночь, а ночью позволено больше.
– Я не знаю твоего имени.
– Азым.
– Из рода Чангай.
– Уже нет.
Голос у него тихий. Спокойный.
– Сядь. Пожалуйста. Здесь… никого нет?
– Нет.
– А была… принцесса.
– Она ушла.
– Давно?
– С четверть часа. И я подумал, что не след тебя одну оставлять. А служанки боятся. Глупые.
– А ты? Ты не боишься?
– Нет.
– И…
– Я ушел из рода.
– Почему?
Странно говорить вот так, не видя лица собеседника. И хочется протянуть руку. Коснуться.
– В тот день ахху пришла к отцу. Она говорила. Много, – Азым тщательно подбирает слова. – Она сказала, что если я не отступлюсь, то колодцы наши оскудеют. И болезни придут в стойбище.
Тварь.
Какая же она… тварь. Неживая.
– Когда‑то давно… очень давно… род Чангай был велик и могуч.
Это почти как сказка. Главное, руки не выпускать. А темнота пахнет розами, только запах не кажется тяжелым. И Теттенике дышит им.
– Мой прапрадед полюбил девушку. Она была из простого рода. И его родители не дали благословения. Даже когда за деву пришла просить ахху, ибо ахху была приемной матерью этой девы. Но и тогда их отвергли. Род Чангай желал породниться с каганом. Что им какая‑то девица…
Обидно.
Наверное.
Нет, Теттенике не знает, как оно на самом деле было.
– Её предали все. И даже возлюбленный отступился. А еще он не признал дитя, рожденное той, другой женщиной.
Позор.
– Он заявил, что сомневается в чести её… говорить о том стыдно.
Ему. Сейчас.
– Что с ней стало?
– Она умерла. Она взяла дитя и ушла в степь, просить богов о справедливости. И верно, была услышана. Все началось не сразу, а потому, когда ушла вода, решили, что так случается.
Вода в степи хитра.
Она прячется глубоко под землею, раскрывая колодцы, и не всякий человек способен увидеть, где темные воды подходят к поверхности. И уж точно никто, кроме ахху, не позовет воду.
– Первый колодец, второй… пятый… и мор в табунах. Они пошли к ахху просить о милости. Они обещали многие богатства.
Но что богатства той, которая привыкла жить малым.
– Но она отказала?
– Она сказала, что род выживет, когда сумеет переступить через жадность. И страх. Когда избавится от гнили внутри себя. Но не в том дело. Мы живем… пусть мало кто помнит величие рода, но пока еще Чангай помнят в степи. И отец не пожелал ссориться с ахху. Он запретил мне искать твоей руки.
– А ты не послушал. Почему?
Тишина.
И слышно его дыхание. А еще видно. Не дыхание, но самого его. Такой… страшный. Да, пожалуй, прежнюю Теттенике он бы испугал.
Не сложно.
Та, былая, она боялась всего.
– Не знаю, девочка, – это было сказано с печалью. – Я мог бы соврать, что влюбился. С первого взгляда.
– Но это не будет правдой?
– Не будет.
Обидно. Наверное. И совсем не понятно.
– Ты была такой потерянной. И несчастной. Испугалась… да и слух пошел. Та ахху говорила, что ты избрана.
– Но ты не поверил?
– Она не походила на ахху. Я… знал одну. Давно. Совсем старую. Она жила в стойбище. Не с нами, сама по себе. У нее болели кости, а глаза стали белыми, но она все равно видела. Я приходил к ней маленьким. И она рассказывала истории. Разные. И я помню, каково это было, сидеть на старой кошме, жевать сухие ягоды и слушать. А еще помню, что не было в места спокойнее. От этой же пахло гнилью.
Пахло ли?
Теттенике морщилась, силясь вспомнить. И хотелось бы поверить. И хотелось бы сказать, что она тоже сразу поняла, что со старухой неладно, что…
– Я не поверил ей.
– Только ты.
А если бы… если бы иначе все сложилось? И… и быть может, если нет любви, то… то она появится? Бывает же, что появляется она не сразу?
– А цветы для чего?
– Ты выглядела такой печальной. Мне захотелось тебя порадовать.
– Спасибо. Твой отец…
– Крепко обозлился. Но отпустил.
– И теперь…
– Теперь вернуться не выйдет, – он пожал плечами. – Я‑то взял, что мое. Конь да сабля. Твой брат позволил мне присоединиться к его людям. Предложил службу.
– А ты?
– Не знаю, – покачал головой Азым, который утратил право зваться именем рода. – Я думал. Может, оно и неплохо было бы. Служить сыну великого кагана, да…
– Тебе не обрадуются, – поняла Теттенике. – Как и мне. Нас… не ждут дома.
– Не ждут, – согласились с нею.
– И… слухи пойдут. Про старуху. Меня боятся. Я вижу.
– Глупцы.
– Может, и так, но все одно ведь боятся. И говорят, что это я её убила. И… и он никого не убедил, этот Повелитель. Брат, конечно, ему поверил. И кто‑то еще, пожалуй, но их мало. Остальные будут говорить, что я убила добрую ахху… и ты тоже, если останешься. Нас…
– Отправят следом.
Он произнес это столь спокойно, что не по себе сделалось. А ведь и вправду.
– Отец твой не сумеет защитить. Да и… ему тоже непросто придется. Слишком многие думают, что каган ослаб. И не откажутся ослабить его еще больше. Власть всегда манит.
Замолчали.
Здесь и сейчас не хотелось говорить о власти.
– Может… мы все умрем, – поделилась Теттенике и запоздало подумала, что о видениях её говорить следует еще меньше, чем о власти.
– Когда‑нибудь – непременно.
– Нет… демоница… или скорее демоны. Никогда не думала, что в мире столько демонов! – почему‑то прозвучало удивленно. Хотя и вправду удивляет. Или не очень? Теттенике сама не знала. – А они и там, и… и как будто я вижу многое, но не способна понять, что именно. Кусочки… у меня как‑то зеркало было. Еще от мамы. Отец дал. А оно разбилось и…
…и не само. Это старуха виновата. Нет, Теттенике не видела, чтобы та роняла зеркало. Оно просто… просто лежало в шкатулке, серебряная оправа и груда осколков. А старуха мерзенько улыбалась. И глядела.
Теттенике два дня пыталась сложить осколки.
А старуха нашептывала, что она, Теттенике, безрукая. Что не ценит подарки отца. Что вовсе ни на что не годна и потому…
– Тише, – её обняли и теплая рука скользнула по спине. – Демоны… демоны не опаснее людей. От демонов хотя бы знаешь, чего ждать. А люди вот… удивляют.
– Если мы выживем, что ты будешь делать?
Она ведь видела.
И его тоже.
Много‑много раз. Мертвым. И от этого было больно. А еще видела живым и… тоже много раз. Счастливым. Несчастным. Злым. Яростным даже. Пугающим, но… все равно больно, особенно когда на его пути не случалось Теттенике.
– Пока не знаю. Думал попроситься на службу к этому Повелителю. Ему понадобится кто‑то, кто разбирается в лошадях. Да и вообще… сколь понял, прежде в замке жили люди. Отчего бы им не вернуться?
И вправду.
– А ты спи, – строго сказали Теттенике. И она не стала спорить. Легла. Позволила укрыть себя одеялом. И даже притворилась, что дышит… тихо и спокойно.
Почти во сне.
Она не шевелилась, боясь спугнуть человека, который…
С которым…
Могло бы сложиться, если бы…
…пути расплетались.
Удержать?
Сказать?
Что он умрет? Не когда‑нибудь потом, а скоро, в мертвом городе и… или на краю моря, которое то синее, то серое, а по утрам оставляет клочья пены на камнях. Или еще в другом месте, в третьем… сколько смертей. Но и жизней тоже много.