Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

Не угодишь, называется.
– Мне не нравится твоя улыбка, – проворчал Ксандр, вытирая руки ветошью, пропитанной в травяном настое.
– Чем?
– Неуместностью. Знаешь, нормальные люди не улыбаются, глядя на совершенно посторонний труп.
Труп лежал тихо и смирно, как трупу, собственно говоря, и полагалось.
– С другой стороны, – Ксандр вздохнул. – Где они существуют, эти условно нормальные люди…
И в этом тоже была своя правда.
Ричард тоже руки вытер. И приступил к делу, стараясь сосредоточиться именно на нем, а не… от демоницы остался легкий запах трав и еще камня. И этот запах, возможно, существовавший исключительно в воображении Ричарда, изрядно мешал процессу.
Хотя…
– Кто из них тебе нравится? – Ксандр, подававший инструмент, нарушил молчание.
– Не знаю.
– Это плохо.
– Они только‑только прибыли.
– Вот‑вот, и потому чем раньше ты определишься, тем лучше.
– Для кого?
– Во‑первых, для тебя. Определенность, она нервы успокаивает. Во‑вторых, для нас тут. Лишним торжественно вручим подарки. Подпишем договора о вечной дружбе и отправим по домам. Станет тихо и хорошо.
Звучало на редкость… привлекательно.
Ни слуг, ни рабов, ни служанок с фрейлинами и непонятного назначения девицами, что на Ричарда взирали с благоговейным ужасом, но при всем том ужас этот совершенно не мешал им подглядывать.
За Ричардом.
– В‑третьих, для них. Это они сейчас смирные, приглядываются, что к тебе, что друг к другу. А как приглядятся, начнут козни строить, интриги плести, одна другую выталкивая. А там уж до чего дойдет, то и не предскажешь. Женщины – существа опасные.
Старуха и вправду была мертва.
То есть, в том смысле, что смерть её наступила давно, и это обстоятельство, весьма странное, позволило не отвечать.
– Посмотри, – Ричард указал на почерневшее, словно обугленное, сердце. – И тут…
Часть органов истлели, часть тьма лишь затронула, некоторые и вовсе преобразовываться начали.
– Надо же, – Ксандр склонился над распахнутым нутром и ноздри его дрогнули, а по лицу будто судорога прошла. Он оскалился и попятился, беззвучно рыча.
– Стой! – Ричард поднял руку. – Что с тобой.
– Это… – Ксандр дернул головой и успокоился, столь же быстро, сколь изменился вновь. – Ты не чувствуешь?
– Что именно?
– Тьма, – он закрыл глаза, ставшие темными, что окна в бездну. – Она была мертва, верно. И начала перерождаться. Во что – сложно сказать, степная нежить может изрядно отличаться от той, что привычна нам.
Ксандр сделал вдох.
И выдох.
Снова вдох.
– Но дело не в ней… она коснулась тьмы. Той самой. Первозданной, той… что изменила меня.
Его лицо вновь исказила судорога.
– Убери. П‑пожалуйста, – Ксандр прижался к стене. – Она зовет… зовет снова… опять… убери!
Крик его увяз в камне, а Ричард повернулся к телу. Он видел? Видел ли? Тьма? О да, она была. Но она была везде, разлитая в Проклятых землях, отравившая их, но все‑таки за многие годы привыкшая к людям. Одомашненная? Или лишь притворяющаяся таковой?
Тьма свернулась клубком внутри тела.
И Ричард раскрыл руку.
– Иди ко мне, – тихо сказал он. И тьма откликнулась, потянулась, коснулась руки. Пальцы обожгло холодом, и Ричард сумел‑таки сдержать стон.
Первый.
Но холод проникал внутрь. Тьма выползала из своего укрытия, спеша получить новое убежище. Она не пыталась повредить, нет. Но сама была слишком иной, а может, Ричард был слишком слабым, чтобы принять её безболезненно.
Холода становилось больше.
И…
Он еще помнил, как тело приподнялось, а потом стало осыпаться серым жирным пеплом. И тот кружился, будто снег…
…снег в горах.
И мама смеется, загребая его в ладони. Пальцы её краснеют, но она подносит пушистую гору к губам и дует. От её дыхания снежинки поднимаются, кружатся.
Ричард смеется.
И отец тоже.
– Совсем замерзла, – он берет мамины руки в свои и осторожно сжимает. – Перчатки надо надевать. Здесь холодно.
– Ничуть.
– Споришь? – он грозен, но это лишь притворство. И отец не выдерживает первым. На его смех отвечает эхо, и начинает казаться, что это сами горы хохочут.
  
А снег кружится.
Кружится.
И…
И Ричард тоже кружится. С мамой. С отцом. Он бесконечно счастлив, и счастья так много, что оно вырывается из горла протяжным криком. А отец сгребает его в охапку и подбрасывает. Высоко‑высоко. К самому небу.
Почему…
Кто и когда забрал все это? Изменил? И… тьма плачет. Ричард теперь слышит её голос. Такой знакомый, такой до боли родной.
  
Глава 13Почти мирная, в которой речь идет о комплексах и помощи ближнему
 
«Была она столь хороша собою, что всякий, кто кинул взгляд на лицо её, забывал обо всем, кроме этой вот красоты, пробуждающей в душе огонь, а в чреслах желание» 
«Повествование о прекрасной деве морской и семи рыцарях, ею загубленных». 
Брунгильда чувствовала себя лишней.
Даже не так… она и была лишней. В Замке этом, который сам походил на гору, а может, горой и был, только возведенной людскими руками. И в ней нашлось множество пещер‑покоев.
Она остановилась у окна.
Огромное.
И стекло прозрачное, будто его, стекла, вовсе нет.
Мебель… красивая. Там, дома, тоже есть. Сундуки вот. Столы и лавки. Иные резьбою покрыты, но той тоже не достает изящества.
И камин белым камнем выложен.
На нем всякие штучки стоят, вроде бы просто так, но… она взяла в руки фарфоровую лошадку. Красивая. Такая, что и трогать‑то страшно. А в руках Брунгильды и вовсе хрупкою кажется.
Коснулась гривы пальцем.
Вздохнула.
И вернула на место.
Именно. Все здесь слишком уж хрупкое, изящное, как эта вот лошадка. И принцессы… настоящие. А она?
Зеркало отразило Брунгильду во всей неприглядности. И драгоценное ожерелье, надетое Брунгильдой, лишь подчеркивало нелепость её. Слишком высокая. Слишком… могучая?
Из горла вырвался нервный смешок.
Там, дома, все‑то было правильно. И она гордилась, что ростом, что статью. Разве слабая женщина принесет мужу сильных детей? И вовсе‑то, что толку с той, которая ни весло не удержит, ни копья не подымет. А тут? Тут вот…
В дверь постучали.
И Брунгильда с радостью отвернулась, правда, появилось вдруг ощущение, что в спину ей смотрят. Из зеркала. Она даже оглянулась. Нет, никого, только её собственная тень.
Смеется.
Или…
Почудилось. Нервы. Впору этих… солей нюхательных попросить. Вот дома‑то посмеялись бы. Дома… дома ей не будут рады. Ушла и… и ушла. И дальше‑то что?
– Мне подумалось, что вы устали сидеть в одиночестве, – за дверью стоял Никас все в том же мятом зеленом камзоле, который еще и потерся на локтях.
И вот ему‑то точно есть, чего одеть.
Тогда почему он выглядит настолько… поношенным? Неправильно это.
– Так заметно?
К Никасу Брунгильда уже привыкла. Безвредный он. Спокойный. И главное, странный, не боится ни мертвецов оживших, которых сам Ворон сторонится, ни хозяина их.
Ничего вовсе из того, чего бояться надобно.
– Немного, – он потер локоть. – Может, вы согласитесь составить мне компанию и прогуляться?
– А это…
Девицы, окружавшие принцесс, много говорили. Громко говорили. Нарочно громко говорили, что Брунгильда не сразу поняла.
Про одежду.
Манеры.
Изящество. Изящества Брунгильде не достовало, как и манер. Но манеры манерами, нужны они на Островах, как чайке лишние крылья, а понимание у Брунгильды имелось. И наверное, не очень хорошо гулять с другим мужчиной, находясь в доме жениха.
А с другой стороны… какая из нее невеста‑то? Вот то‑то же. И главное, что все‑то понимают. Даже Ворон. Давече явился, вздыхал, взгляд отводил, а после бросил, мол, нечего переживать. И от слов его стало только переживательней.