Капкан (СИ)

- Олег, а тебе когда-нибудь парни нравились? - Самое главное вовремя спросить.
- Мне девушки нравились.
- А парни прям никогда? И секса с ними никогда не было?
- Первый секс с мужчиной у меня был с тобой.
И, надеюсь, у меня это не войдет в привычку.
- А тебе кого-то хочется? Ну, кроме меня?
Да мне и тебя-то не хочется. Точнее, совершенно не хочется. Только кому это интересно?
- Никого, меня мужчины не интересуют.
Обиженно сжимает губы. Интересно, он на полном серьезе думал, что впутав меня в эти уродливые отношения, он разбудит во мне страсть к людям своего пола? Не может же он быть таким идиотом.
А если серьёзно, трахнул бы я какого-нибудь парня, появись у меня такая возможность? В голове опять возникает орлиный профиль коммерческого директора. Но этот не даст. И, наверно, слава богу.
Вадим Арнольдович после инцидента с обмороком цепляться ко мне перестал. Опять делает вид, что мы не знакомы, хотя глазами так и стреляет, если я рядом оказываюсь. Не знаю, чего ему не хватает. Может, тоже на Бали хочет?
***
Ночами в последние дни снится один и тот же кошмар. Будто я веду машину по трассе, на огромной скорости, и в какой-то момент перед глазами расплывается чернота. Я из последних сил включаю аварийку, жму на тормоз и скатываюсь на обочину. Когда машина ещё едет и под колёсами шумит гравий, я окончательно теряю сознание и не могу пошевелиться.
Сереженька теперь занят мыслями о предстоящей поездке на Бали, я отвлекаюсь от него работой, а Вадим Арнольдович неожиданно начинает проявлять ко мне интерес. Ну, во-первых, у него в кабинете постоянно что-то ломается. Только я не верю, что он настолько криворукий, чтобы по три раза выдергивать одну и ту же розетку. Но каждый раз, когда я её чиню, он задаёт вопросы, на которые приходится волей-неволей отвечать. Сначала это были вопросы про родителей, потом - про ориентацию. А сегодня Вадим Арнольдович превзошёл сам себя. Поинтересовался, сколько мне надо денег, чтобы я перестал спать с Сереженькой. Сложный вопрос, учитывая, что деньги надо будет заплатить Сереженьке, а не мне.
- Миллионов сорок. - Цифру беру с потолка.
- А что так много?
- Не вижу смысла менять шило на мыло.
Вадим Арнольдович подымается, обходит меня и, оперевшись о стену, внимательно меня разглядывает.
- Ты врешь. Что-то тут не то…
- Все то. - Отвлекаюсь от розетки. - Зачем вы каждый раз подымаете эту тему? Вы что, в своей жизни геев не видели?
- Видел. Но они были немного другие.
- Какие, другие? У них росли рога и хвост? - Я уже не работаю. Держа в руке отвертку, смотрю на него, не отрываясь. Он усмехается, пожимает плечами.
- Нет, у них у всех лицо такое. Как сладкое, что ли.
- Есть те, у кого и не сладкое, обычное. Лицо как лицо. - Снова возвращаюсь к работе, уже не обращая внимания на стоящего над душой Вадима Арнольдовича.
- Ты не похож на гея.
Меня это начинает уже выводить из себя. Что ж ты ко мне придолбался?
- Похож, не похож… Давайте только договоримся. Если вы опять захотите поговорить по душам, вы просто подходите ко мне и говорите. А не ломаете розетку!
Попал я в яблочко. Вадим Арнольдович хмурится и возвращается на своё место. Заканчиваю я работу в тишине.
***
В чем проявляется любовь? Конечно же в поступках. Для меня это было и есть. Основа основ. И когда Сереженька говорит, что любит меня, мне становится смешно. Как можно перепутать любовь и инстинкт собственничества? Он ведь даже за человека меня не считает, я для него игрушка, живая и красивая. А любит Сереженька не меня, любит он вкусно поесть, сладко потрахаться и стабильность.
С каждым днём солнце светит ярче, становится теплее, а я, даже несмотря на свой приобретённый дальтонизм, вижу, что тени становятся какого-то другого цвета. Это раздражает, тревожит. Весна - тяжелое время.
  
В голове раз за разом воскресают воспоминания. Причём такие детали, которых и в жизни-то не вспомнишь. Зачем они?
А ещё меня мучают мысли о Валере. Преступления наказываются каторгой. Моя, кажется, бессрочна. Но совесть меня не мучит. Да и вообще я никогда толком и не вспоминал тот день, выбросил его из памяти, как только это стало возможно. А сейчас… Вместе с набухшими почками, вместе с тёплым ласковым солнцем воскресают призраки тех забытых, замурованных на дне души кошмаров.
В моих воспоминаниях кровь ещё красная. Хотя, я уже начинаю сомневаться, что правильно интерпретирую этот цвет.
Интересно, а маму мучают кошмары? Мы никогда не говорили о том дне, будто и не было. Наше преступление за ее глупость.
Вадим Арнольдович тоже подвержен влиянию весны. Глаза горят, движения резкие, дерганые, но порой - замирает, когда думает, что никто не видит. По-прежнему идеально одетый, чистый, в дорогой выглаженной рубашке. Я попытался накопать на него что-нибудь. Но ничего интересного не нашёл. Был женат, развёлся, есть сын, любит дорогие машины, горные лыжи и достаточно тщеславен. Гордец, но это и так видно. Имеет научную степень, хотя, возможно, купил. Кстати, выглядит он моложе своих лет - наверняка посещает спортзал и косметолога, почти не пьёт.
Вадим Арнольдович игнорировал меня недели две, а потом явился ко мне в кабинет и, вжав голову в плечи, закрыл дверь на замок. Меня это удивило. Я поднялся ему навстречу, даже хотел пошутить, чувствуя, что директор странно напряжен. Но не успел и слова сказать, когда он вытащил из внутреннего кармана пиджака коробочку.
Мне стало неприятно жарко. Я стоял, глядя в сторону, судорожно соображая, как выкручиваться. Зачем явился Вадим Арнольдович, мне было понятно слишком хорошо. Весна, она такая.
- Это тебе.
- Что это и зачем?
Не шевелюсь, он нервничает, затем впихивает мне в руки коробочку.
- Посмотри, тебе должно понравиться.
Любопытство берет верх. Я понимаю, что внутри что-то дорогое, интересно, на сколько он меня оценивает?
- Часы?
Смешно. Швейцарские часы. Зачем они мне? Усмехаюсь, Вадим Арнольдович темнеет.
- Они стоят… Дорого.
Откладываю коробочку в сторону, киваю.
- И?
Стоит, тяжело дышит. Стыдно. Нам обоим. Ему - за то, что к мужику с подарками лезет, мне… За то что пытается меня купить. Когда покупать не надо.
- Ты знаешь.
- Зачем вам это? - Я балансирую на грани. Что же делать? Выгнать его? Или… Хочется впиться в его губы, облапать везде, чтоб, сука, знал куда лезет… В голове шум.
- Хочу.
В голове проносится мысль, что Вадим Арнольдович, несмотря на брутальность - потенциальный пассив. Вот только сам-то он понимает это? Притягиваю его к себе, аккуратно касаюсь губами его губ, чувствуя, что сейчас я выпущу джина из бутылки. И это происходит. Почувствовав себя свободнее, он наваливается на меня и, тяжело дыша, начинает яростно лобызать мне губы, целовать лицо и шею, а мне отчего-то это нравится, его напор. Его ласки не похожи на вальяжное пыхтение Сереженьки, он страстный, и его злость даёт огонь. Вадим Арнольдович прижимается ко мне, я чувствую твердость в его брюках, но он ничего не предпринимает.
- Как трахаться будем? - Произношу, касаясь пальцами его подбородка. И это кажется странным. Я всегда думал, что Вадим Арнольдович сама недоступность. Ан нет. От моего вопроса он еле заметно вздрагивает, неопределенно пожимает плечами. - Я актив, если что.
- Актив? - Бледнеет, отступая назад. Мне смешно, но я изображаю полнейшую серьёзность.