Богатырь сентября
Утром они поднялись среди прохладного тумана, пока солнце еще не встало. От ночного сторожа, само собой, у костра не осталось ни малейших следов. Умылись в лесном ручье, несущем прозрачные желтоватые воды по торфяному ложу среди мха, вновь поели печеных яиц и хлеба с салом из мешка.
– Ничего тебе не снилось? – между делом спросил у сына Салтан.
– Вроде не… – Гвидон замер с куском хлеба в зубах, вспоминая. – А знаешь, снилось. Как будто вот тут рядом сидит кто-то и нас стережет. Я было хочу проснуться, открыть глаза, поглядеть на него – а не могу. А оно потом руку ко мне протягивает, по волосам гладит… Ласково так… Спи, дескать, не тревожься…
Салтан покрутил головой. Кто это был? Добрый лесной дух? Какой-то посланец Медоусы? Лукавая чародейка, конечно, не была с ними вполне откровенна, но ведь поклялась Алатырь-камнем, что зла им не желает и будет оберегать…
Покончив с едой, отец и сын пустились по тропе дальше – вниз, в широкую долину, ведущую к Волотовым горам. Быстро светлело, туман вокруг рассеялся, проглянуло солнце, но горы вдали оставались такими же сумрачными, словно их серых склонов солнце не решалось коснуться. Само небо над ними было иным – серым, мрачным, давящим. Вид их внушал тревогу, и даже Гвидон, посматривая туда, то и дело невольно касался мешочка на груди – сокровища, которое должно было обеспечить им успех этого похода.
И все же странно, думал Салтан: неужели тот Тарх Тарханович, то есть Мракотович, сын змееногой богини, сам не свой до изумрудов в золотой скорлупе и отдаст взамен и Кикниду, и весь город с ней в придачу? Не обманула ли их Медоуса и в этом? От этой мысли в груди холодело. Она ведь клялась, что сама желает возвращения своей дочери в белый свет.
Шли вдоль того же ручья; сбегая вниз по склону, поток ширился, тропка из песчаной стала каменистой. Через полдня ненадолго остановились поесть и тронулись дальше.
– Эй, эй, ты чего? – вдруг услышал Салтан.
Гвидон придерживал рукой мешочек – а тот дергался и прыгал так яростно, что это было видно даже через кафтан.
– Ишь, расплясался! – прикрикнул Гвидон на мешочек. – Ужо я тебе! Сиди смирно, тебе ночью опять сторожить! Спи давай!
И запел свою колыбельную:
Родила жар-птица в ночь,Не то сына, не то дочь…Салтан усмехался: не дождался Гвидон от Кикниды детей, пусть пока на орехе упражняется. Вздохнул: ему самому тоже не привелось укачивать сына, тот вырос без него – в бочке засмоленной. Ну да какие наши годы, утешал себя Салтан. Хоть он и чувствует себя, глядя на это взрослое дитя, каким-то старым и мудрым, ему же всего двадцать лет! А Елене и того меньше. Вернутся они в Деметрий-град, еще семерых детишек заведут…
Не цыпленка, не кукушку,А прыгучую зверюшку… ой!Отвлекшись, Салтан не заметил, как из-за вершин ближнего леса стрелой вылетела громадная темная тень – и пала прямо на Гвидона. Раздался крик – едва успев поднять глаза, Салтан не увидел сына, а увидел лишь, как громадная хищная птица падает к дороге, подняв крылья и вытянув вперед лапы с растопыренными когтями. Птица была огромна – в человеческий рост. А ее добыча – это он, Гвидон!
Вскрикнув от неожиданности, Салтан рванул саблю из ножен. Его и сына разделяло лишь несколько шагов – ему ударил в лицо порыв ветра от крыльев огромной птицы, – но собственные движения казались очень медленными, словно он вязнул в меду. Так бывает в дурном сне, когда надо бежать, спасая свою жизнь, а руки и ноги не то каменные, не то ватные, и не слушаются.
Напав на Гвидона спереди, огромный черный коршун ударил его ногами в грудь и опрокинул на землю. Салтан ясно видел его серовато-бурые перья, желтые лапы с загнутыми черными когтями и раздвоенный хвост – а размах крыльев превышал сажень, длину его собственных раскинутых рук. Желтые круглые глаза были выпучены и горели яростью, серые перышки на голове топорщились, длинные перья на концах крыльев напоминали растопыренные пальцы. Гвидон, лежа на спине, молотил руками и ногами в воздухе, кричал, пытаясь отбиться, но коршун впился когтями ему в грудь и рванул вверх.
Он хочет его унести! В ужасе Салтан наконец справился с непослушным телом, подскочил и ударил саблей по крылу. Коршун издал яростный крик, полетели по ветру перья, на дорогу брызнула кровь. Но враг не сдался – отмахнулся крылом от Салтана, мощным ударом отбросил его на несколько шагов, и снова сделал рывок. Салтан, с трудом устояв на ногах, опять метнулся к коршуну, занося саблю, а тот вдруг взмахнул крыльями, так что от мощного порыва ветра у Салтана волосы отлетели и полы кафтана затрепетали, – и взмыл над дорогой. В когтях его были зажаты клочья от голубого Гвидонова кафтана и белой сорочки.
– Мешок! – кричал Гвидон, лежа на дороге и пытаясь встать. – Орех! Он унес! Орех!
Вскинув голову, Салтан смотрел, как коршун разворачивается над ними, набирая высоту; сверху еще летели обрывки перьев, но ясно было видно, что в когтях пернатого разбойника зажат мешочек красного бархата на золотистом оборванном шнурке.
Так злодею не Гвидон был нужен, а мешочек! Золотой орех!
– Ах, чтоб тебя громом побило! – в бессильной ярости выдохнул Салтан.
Гвидон тем временем извернулся, встал на колени и схватился за лук. Тот вдруг оказался уже натянут, хотя носят его со снятой тетивой; еще миг – в руке Гвидона появилась стрела. Еще пока Салтан только высмотрел мешочек в когтях у коршуна, Гвидон наложил стрелу, прицелился и выстрелил.
Салтан видел в этом лишь жест отчаяния и вовсе не ожидал, что можно попасть – с такой скоростью, из такого неудобного положения, да еще и по птице, которая явно такая же простая птица, как Медоуса была простой повитухой с волдырем на носу. И тут же Салтан изумленно вскрикнул: наконечник стрелы вспыхнул огнем, она прочертила по воздуху ясно видимую линию. Коршун резко качнулся в воздухе, серо-бурые перья посыпались дождем, развеиваясь над дорогой и ближними зарослями, – стрела пробила ему крыло!
Коршун бешено забил крыльями, пытаясь удержать высоту – мешочек вырвался из его когтей и красной каплей крови полетел к земле. С яростным криком коршун извернулся, попытался снизиться и снова его схватить, но Гвидон, не мешкая, выстрелили снова и опять попал – стрела вонзилась коршуну в грудь. Салтан в ужасе ожидал, что сейчас этот демон в перьях рухнет прямо им на головы – но нет. Сила удара отбросила коршуна, но он удержался в воздухе и, не то летя, не падая, скрылся за вершинами леса.
А Гвидон уже несся по дороге, чтобы подобрать мешочек. Проследив за ним взглядом, Салтан снова охнул. Коршун порвал завязки мешочка, и еще в полете золотой орех оттуда выпал. Сияющей звездой он промчался по воздуху… и упал на крупный серый валун, торчавший близ тропы. Ударился о камень, со звоном отскочил…
Пытаясь спасти его, Гвидон нырнул вперед, словно рыбкой в воду. Поймал орех в воздухе, а затем, сомкнув ладони, рухнул вместе с добычей на укрытую мхом каменистую землю.
Салтан еще раз оглянулся на лес, но там все было тихо, коршун исчез. Царь кинулся к сыну.
– Ты цел? Сильно он тебя порвал? Ты расшибся?
Гвидон лежал лицом вниз, плотно сомкнув ладони. Салтан бросился рядом с ним на колени.
– Сынок! Ты жив?
Взял его за плечо, перевернул. Гвидон, весь в пыли, лежал с крепко зажмуренными глазами. Вдруг руки его задергались сами собой. Открыв ошалелые глаза, он сел. Даже Елена сейчас с трудом узнала бы своего прекрасного сына – чумазый, без шапки, со спутанными тусклыми от пыли волосами, с оцарапанным о землю лбом и подбородком. Но еще хуже пришлось его одежде – из кафтана и рубахи на груди были вырваны большие куски, на сорочке краснела кровь – когти коршуна оставили глубокие царапины.
– Лешачья матерь! – охнул Салтан.
Ему случалось на войне видеть раны и похуже, но Гвидон, его волшебное дитя, был не из тех, кто предназначен проливать кровь и переносить страдания.