Богатырь сентября

– Да, есть у нас такое предание, – подтвердил Салтан. – Я с детства знаю, и озеро то видел. Тебе матушка не рассказывала о нем?
– Нет. У нас в Лебедине-городе какие еще храмы и церкви златоглавые были! – похвастался Гвидон и горестно вздохнул.
– Смотрите – там свет! – вполголоса окликнула их Смарагда.
Все обернулись, отчасти ожидая увидеть золотой купол Георгиева храма. Туман впереди редел, уже видны были серые громады гор, заслонившие небо, а где-то далеко, в долине между горами, поднималось тонкое бело-золотистое сияние.
Река несла их вперед, сияние постепенно усиливалось. Петля русла обогнула гору, сияние приблизилось…
– Это он! – Гвидон вдруг вскочил на ноги и закричал во весь голос. – Город мой! Лебедин! Батя, смотри, смотри!
Голос его разбил чары Забыть-реки: туман развеялся разом, двойная лодка сильно закачалась, как что сидевшие в ней вскрикнули и ухватились за дубовые борта. Лодка ткнулась тупым носом в серый песок и встала.
Перед путниками простиралась сумрачная страна – серые горы, покрытые кое-где темным еловым лесом, бесплодные каменистые долины. А далеко впереди видением из дивного сна стоял белокаменный город, точно такой, каким его увидели когда-то сперва Гвидон с Еленой, а потом и Салтан с Варварой. Все четверо вскрикнули разом – узнали белые зубчатые стены, златоглавые церкви, терема, сады…
Одним прыжком Гвидон перелетел из лодки на каменистый берег, крича и размахивая сорванной шапкой.
– Эй! Я здесь! Я здесь, князь Гвидон, повелитель ваш! Я нашел его, нашел! Кика! Где ты! Я здесь, я иду!
– Ты рехнулся!
Таким же прыжком Смарагда оказалась рядом с Гвидоном, вырвала шапку у него из руки и нахлобучила ему на голову, закрыв даже и лицо. Не поняв, что за ворог напал, молодой князь снова сорвал шапку, скрутил нападавшего и опрокинул на серый песок. Смарагда взвизгнула, но тут же прикусила губу. Некоторое время они молча боролись, катаясь по песку; Варвара в ужасе закрыла лицо руками, чтобы не видеть голых девичьих ног, дрыгающихся в воздухе. Потом Салтан, опомнившись, выскочил тоже на берег и вырвал Смарагду из рук ошалевшего сынка.
– Надень шапку, недоумок! – кричала негромко, но яростно Смарагда, не замечая свежей царапины на нежной щеке и собственных растрепанных волос, лезущих в рот. – Тебя без шапки в один миг признают! Сейчас набежит волотов толпа, затопчут, слова не дадут сказать! Тебя без шапки тут видно, как пожар в деревне ночью! Салтан, надень на него шапку, умоляю!
Она была права хотя бы насчет Гвидоновой заметности: среди царящих здесь сумерек его золотые волосы сияли зажженной лампадой.
– Ты сама сбесилась, зверюшка лесная! – запальчиво и сердито отвечал Гвидон. – Это мой город! Там мой народ, моя жена! Я пойду туда!
– Сынок, шапку надень! – веско сказал Салтан, вручая ему головной убор. – Она права, тебя слишком хорошо видно. Пока не разберемся, что здесь к чему, нам так сиять не годится.
Недовольно дернув носом, Гвидон, однако, отца послушал и шапку надел.
– Он думает, его здесь и сейчас, как в тот раз, церковным хором, колокольным звоном и золотой колымагой встретят! – возмущалась Смарагда. – И княжьей шапкой венчаться поведут! Опомнись, тут тебе не твой остров! Тут темный свет, Волотовы горы!
– Ну и что! Город-то все равно мой!
– Да нет же! – Смарагда подошла ближе. – Теперь городом твоим владеют Кикнида и Тарх! Они там княжат. А ты здесь никто. И ты для них опасен, раз уж сюда добрался! Они тебя обнаружат – сгубят.
– Я для них опасен, да! Для Тарха этого! У меня стрелы солнечные! А Кику я от него избавлю!
– Чтобы жену избавить, тебе важно не пропасть ни за грош, – вставил Салтан. – Беречься надо. Так что ты шапку пока не снимай.
Кривясь и выражая лицом беззвучную брань, Гвидон примирился с шапкой. Но по глазам его было видно: владеет им один душевный порыв – немедленно бежать к городу и ворваться в тот покой, где сидит сейчас Кикнида, его драгоценная Царевна-Лебедь, и прижать ее к груди.
– Но мы же пойдем туда? – нетерпеливо спросил он у отца.
  
Салтан оглянулся на Смарагду: в здешних делах она понимала лучше всех.
– Пойдем, конечно. – Та кивнула. – Только слушайтесь меня во всем. Я проведу тебя во дворец! – Повысив голос, она погасила возражение Гвидона раньше, чем оно сорвалось с губ. – Нынче же и проведу. Только надобно сперва других устроить в безопасности.
– Где же мы их устроим?
– Есть там в городе кое-какое место надежное…
– Еще одна избушка кривой старушки? – хмыкнул Гвидон.
– А вроде того!
– Да уж дело к ночи. – Салтан оглядел сумрачное небо, укутанное в тяжелые тучи. – Добрый ужин был бы нам однако нужен…
– Здесь сейчас ночь, – поправила Смарагда. – Когда в земном мире день. Когда там будет ночь – здесь появится солнце, проедет на черных лебедях. Но светит оно здесь не так, как в белом свете, раза в три тусклее.
– Ночью Солнце-князь у себя дома на пуховой перине спит, – бросил ей Гвидон. – Забыла – мы же с тобой были у него в гостях! Как оно может ночью здесь на лебедях кататься?
– Во сне! – уверенно ответила Смарагда. – Спит Солнце-князь, а снится ему, будто садится он на другую повозку – с черными лебедями, и едет по здешнему небу. Оттого он и недовольный такой, что ни днем, ни ночью ему ни отдыху, ни покою нет, ни во сне, ни наяву! Ну, идемте. Пока все спят, авось проскользнем.
И они направились к городу. Вокруг каменистой широкой тропы лежали пустые серые склоны, местами поросшие мхом и лишайником – белым, сизым, зеленым. Вот потянулись слободы и предместья. Гвидон вертел головой, отыскивая что-то знакомое. Бросалось в глаза, что город за это недолгое время обветшал: расписные палаты потускнели, краска облупилась, резьба на пузатых столбах у высоких крылечек пошла трещинами. Иные избы и вовсе покосились, заборы зияли дырами, будто дворы подрались и выбили друг другу зубы, вдоль улиц валялся всякий сор, битые горшки.
– Это что, – обратился Гвидон к Смарагде, – здесь теперь волоты живут, что ли? Эк грязи развели!
– Нет, жители все те же. Да без истинного солнца трудно им прежнюю красоту соблюдать. Чары им более не помогают, а взять метлу да подмести не у всякого руки доходят.
Гвидон скривил лицо, но промолчал. С каждым шагом его волнение возрастало. Встреча со своим городом его и обрадовала, и огорчила, но важнее города для него была Кикнида. От мысли, что вот-вот он ее увидит, теснило в груди, одолевали и радость, и тревога. Не окажись в роскошном ларце этой единственной драгоценной жемчужины – весь город станет ему не нужен.
Проходя по улицам, они не встретили никого, кроме спящих у ворот караульных стрельцов. В Деметрии-граде повинные в такой небрежности навлекли бы на себя грозный царский гнев, но здесь она была на руку незваным гостям. Стоит хоть кому-то из жителей их заметить, как Гвидон будет немедленно узнан, и поднимется шум.
Широкая улица, застроенная с двух сторон богатыми дворами, выводила на знакомую площадь. Засияли золоченые, расписные купола княжеских теремов, и сердце в груди Гвидона забилось так, что едва не лопалось. Он приближался к своему потерянному дому – единственному, который знал, тому самому, который появился на свет ради него и для него и был с ним связан куда теснее, чем бывает связана с простым человеком его изба, пусть бы даже он срубил ее собственными руками. Бывает, что человек уходит из дома, но дом сам ушел от Гвидона, был украден и вынудил пройти столько дорог по белому и темному свету, чтобы его догнать.
– А она, Кикнида, точно там? – не удержавшись, спросил князь у Смарагды.
– Где ей быть? – ответила та, кивая на высокий терем под голубой кровлей, с оконцами в голубых резных наличниках. – Вон там сидит твоя лебедь.
– А мы куда? – с беспокойством спросил Салтан.
– А мы… – Смарагда вздохнула. – Вон туда…
Спутники проследили за ее рукой – и ахнули. Раньше напротив главного дворцового крыльца стояла большая ель, а на ней хрустальный теремок для белки, величиной с большую корзину – много ли белке надо. Но теперь…