Богатырь сентября
С трудом протиснув широкие плечи в узкий проем, Гвидон одним прыжком одолел несколько ступенек вверх – храм Георгия-со-Змеем стоял чуть ниже уровня земли. И меч его обрушился на волотов – да так, что Салтан, шедший следом, живо толкнул Смарагду назад, под защиту глубокого дверного проема в толстой каменной стене и прикрыл собой от летящих осколков камня. Когда Акритов меч со всего размаху вреза́лся в очередного волота, каменное тело разлеталось, будто стеклянное. Великаны даже не успели сообразить, что происходит – ступая по обломкам, оставшимся от их товарищей, Гвидон поражал одного и тут же другого. Взмыл к небесам рев и грохот – и все стихло. Гвидон остался один среди груд битого камня, где едва можно было различить чьи-то каменные головы или ноги.
Салтан и Смарагда высунулись из дверного проема, в изумлении разглядывая плоды побоища.
– А теперь – в город! – крикнул им Гвидон.
Храм Георгия-со-Змеем стоял на окраине Лебедин-града, отсюда были видны крайние дворы слободы. Привлеченные шумом, жители уже бежали посмотреть, что происходит. Увидев Гвидона с дивным мечом, в блеске золота и красных самоцветов, среди каменных груд, оставшихся от сторожей, люди ахали от ужаса и восхищения.
– Кончилось время волотов! – закричал Гвидон. – Всех перебью, ни одного не оставлю! А пуще того – Тарха самого! Вставай, Лебедин-град, князь твой вернулся!
– Ребята, ко дворцу! – закричал какой-то мужик, за ним подхватили.
По крайним улицам Гвидон двинулся ко дворцу. Народ сбегался со всех сторон и вливался в следующую за ним толпу. Гомон и крик все ширился, и теперь он был куда громче и дружнее, чем когда Гвидон впервые появился на хрустальном крыльце.
– Акритов меч! Акритов меч! – кричали в толпе. – Вот теперь волотам проклятым конец придет!
Гвидон не прошел еще и половины пути, а во дворце о нем уже проведали. Из боковых улиц побежали волоты, призванные Тархом на подмогу. С дубинами в руках, они угрожающе ревели, но Гвидона им было не напугать. От одного удара Акритовым мечом любой из них рассыпался кучей каменных осколков. Но и в этом была опасность – вскоре уже все лицо и руки Гвидона оказались в кровавых ссадинах, рассеченные этими осколками. А волоты все лезли: не способные испытывать боль, они не привыкли бояться за себя. Вскоре Гвидону пришлось остановиться: улица перед ним была так плотно завалена камнем, что через эту груду было уже не перелезть.
– Эй, братцы! – окликнул толпу Салтан. – А есть ли у вас в городе кузнецы, мастера-оружейники? Нам бы хоть какой доспех справить, а то мы в кафтанах рваных, даже саблю я свою об эти каменные головы затупил.
– Есть оружейники. – Гвидон опустил меч, даже не запыхавшись. – Северьян, Власий…
– Я здесь, княже! – замахал ему крепкий мужик из толпы, не снявший передника из бычьей кожи. – Пожалуй ко мне, все подберем.
В сопровождении радостной толпы Гвидон и Салтан отправились в Кузнечный конец.
– Тут какая была работа! – рассказывали по пути возбужденные Власий и Северьян. – Не работа, а одни слезы! Железа хорошего не достать! Раньше мы купцам заморским и шеломы, и доспех, и оружие всякое продавали, железо хорошее покупали, то была не работа, а праздник! А тут и не нужно никому! Не волотам же шеломы наши носить, у них головы каменные еще того крепче!
Весь город бурлил: приунывший было после поражения своего князя народ бросил вялую работу и прочие дела. Везде бегали ошалевшие толпы; кричали, что вот-вот уже вернется Лебедин-град на белый свет. Иные заполошные бабы кидались связывать пожитки в узлы, не сообразив, что как прибыли сюда вместе с избами, так с ними и отбудут.
Обрадованные кузнецы живо подобрали князю и его отцу зерцальные доспехи из стальных пластин, скрепленных кольчужными перемычками, шлемы, наручи и поножи. Самая большая круглая пластина, защищавшая грудь, – она и называется зерцалом, – была обычной, стальной, но, едва Гвидон надел доспех, засияла, словно в ней отражается само солнце.
Когда вышли, у крыльца стояли кони – привели купцы, захваченные всеобщей радостью. Усевшись в седла, князь с отцом двинулись по широкой улице к площади.
А там, между княжеским теремом и хрустальным дворцом, колыхалась тучей черной целая толпа волотов, да самых рослых – в два, в три раза больше людей. Лавки были брошены хозяевами, частично разбиты – волоты снесли их, не заметив.
– Таааарх! – закричал Гвидон, увидев княжеский дворец. – Сын змееногой, выходи! Вот сейчас я с тобой разделаюсь! Хитростью вы на первый раз одолели меня, стрелы мои выкрали, но меч Акритов попробуй-как укради! Иди сюда! Небось под лавкой хоронишься? Пожалуй-ка теперь на честный бой!
Тарх появился на крыльце. Был он все еще в человеческом облике, но стал еще выше ростом, кожа еще сильнее потемнела, приближаясь к бурому цвету камня, а глаза сияли багряными углями.
– Бейте его, братья мои, волоты! – прогремел над площадью его каменный голос. – Топчите! Человечишко жалкий, червяк, козявка! Я тебя на одну ладонь положу, другой прихлопну! Только топну – от тебя мокрое место останется!
– Так иди сюда, чего стоишь! А забоялся – я сам к тебе пройду. Хватит тебе в моем доме хозяйничать и с моей…
Мысль о жене, ради которой Гвидон пришел в Волотовы горы, уколола болью, но эта боль усилила ярость. Недолго же Тарх радовался, владея подлой изменницей!
И вдруг Гвидон увидел саму Кикниду – она появилась рядом с Тархом, а потом вскочила на перила, ограждавшие крыльцо, и встала, держась за резной столб. На ней было голубое атласное платье, затканное белыми и голубыми цветами, черные косы вились на ветру, глаза сияли, прекрасное лицо было искажено яростью.
– А ну убирайтесь все отсюда! – закричала она, и ее пронзительный голос покрыл шум толпы и грохот волотовых каменных ног. – Я вам приказываю! Я – княгиня, я – госпожа ваша!
– Не госпожа ты больше! – закричал Гвидон. В душе его вскипели две волны: он и обожал ее, и ненавидел, и смесь этих чувств едва его не убивала. – Воровка! Ты мой город украла! И стрелы солнечные! Сгубить меня хотела! Змея ты, а не лебедь!
– Это мой город! Мне Понтарх его подарил! Пока я жива, никому не отдам!
Из толпы вылетел камень и ударил в пузатый столб, за который Кикнида держалась. Зашипев, как рассерженный лебедь, она спряталась за столб и исчезла с глаз. Ей вслед полетели камни, поленья, всякий сор, репа и яблоки, застучали по дверям терема. Кое-что попало и в Тарха, но даже камни отскакивали от его лица.
С коня орудуя Акритовым мечом, Гвидон стал пробиваться к крыльцу. Волоты преграждали ему путь и разлетались осколками; град осколков стал таким частым, что мог бы убить и Гвидона, и Салтана, если бы теперь их не защищали доспехи и шлемы.
Тарх сошел с крыльца, держа все ту же дубину; с каждым шагом он рос, синий кафтан затрещал, не вмещая тело, порвался по швам и обвалился обрывками. Гвидон замешкался, пытаясь объехать каменные груды, мешавшие подойти к крыльцу. Тарх шагнул к нему – он еще вырос и просто переступил через остатки своих сородичей.
Возвышаясь над Гвидоном, словно башня, он занес дубину. В центральной пластине зерцального доспеха вспыхнул ярчайший свет, уколол в багряные глаза Тарха. Тот пошатнулся, прикрыл лицо рукой. Гвидон соскочил с коня, мигом взлетел на кучу камня – будто доспех его ничего не весил и не затруднял движений, – взмахнул мечом…
В это самое мгновенье Тарх исчез – только мелькнуло в воздухе что-то темное. Изумленный Гвидон завертел головой, не понимая, как мог столь огромный противник так быстро скрыться с глаз.
– Ой, летит, летит! – закричали на площади. – Вон он! Сверху!
– На крыльце! – завопил испуганный женский голос. – Чары творит!
Гвидон вскинул голову: над площадью набирал высоту огромный черный орел. Его распростертые крылья размахом превышали раскинутые человеческие руки. Он взмахивал ими тяжело, неуклюже, раскачивался в воздухе, будто не мог освоиться в этом теле.
А на перилах крыльца вновь появилась Кикнида – стояла, протянув над толпой руки в широких расшитых рукавах. Но, едва Гвидон взглянул на нее, как она спрыгнула с перил крыльца – и у всех на глазах над головами толпы промчалась белая лебедь.