Богатырь сентября
Отец и сын переглянулись, но ответа ни у кого не нашлось.
– Ждите… пока не надоест! – Салтан махнул рукой. – Три дня – мало, три месяца – много. Пока припасы не кончатся. Если не вернемся – просите о помощи Понтарха, он вас назад домой сумеет доставить. Только за нами вслед не ходите. – Он строго посмотрел на Елену, потом на Трофима. – Где мы не управимся, вам не по силам будет помочь. Такое мое вам царское слово!
– Правь бог тебе путь, государь!
Кормщики поклонились на прощание, отец и сын по очереди обнялись с Еленой и тронулись, не оглядываясь, в глубину леса. Елена смотрела им вслед, утирая белым шелковым платочком слезы…
Царь оглянулся. В том нарядном платье, в каком сидела на последнем пиру: нижнее золотистого цветочного атласа, верхнее – бледно-лиловой парчи, с золотыми узорами и оплечьем, расшитым жемчугом, яхонтами и аметистами, с широкими рукавами с разрезами от самого плеча, – Елена казалась дивным цветком, драгоценным украшением, невесть кем оброненном на этом диком берегу. Сердце защемило: только встретились, и снова он ее покидает в одиночестве! Салтан еще раз махнул рукой – я вернусь! – и поспешил догнать сына. Если Гвидона жажда вновь увидеть собственную жену неудержимо гнала вперед, то Салтану те же чувства спутывали ноги.
Первые шагов сто шли молча: Гвидон смотрел под ноги, выискивая новые куски скорлупы, Салтан оглядывал лес по сторонам. Чаща была густой и совершенно дикой: громоздился бурелом, давно упавшие стволы заросли мхом. Хорошо, что подлесок был невелик и состоял больше из черничника и папоротника, а не кустов и травы по грудь, как бывает близ низких болотистых мест.
Вот Гвидон наклонился и подобрал еще один сверкающий в лесном полумраке кусочек. Обернулся и показал отцу.
– Где вы для белки золотые орехи-то брали? – Салтан взял кусочек в руку и повертел.
– Мы брали! Ей обычные орехи возили корзинами, с любой лещины. А как она в лапки возьмет, разгрызет – скорлупа золотой делается, а ядрышко – изумрудным. Сыскался бы где такой умелец, чтобы изумруды в золотые орехи сажать и закрывать, будто так и было!
– Стало быть, чудо-то было в самой белке?
– Ну да. Где же она теперь, моя белочка? – Гвидон вздохнул.
– А ее как звали?
– Звали? – удивился Гвидон. – Белка и звали. Зачем ей имя?
– У всякой скотины, лошади, кошки и собаки имя есть, даже если та кошка ничего не приносит, кроме мышей задушенных. Тебе белка изумруды носила – а ты ей имя пожалел! – усмехнулся Салтан. – Она и говорить могла человеческим голосом.
– Говорить не могла, я пробовал – не отвечает. Пела только. Белке – имя! – Гвидон насмешливо фыркнул. – Авдотья? Глафира? Хоть Милитрисой буду звать, лишь бы сыскалась! – Он вздохнул со страстной тоской. – Лишь бы Кика моя воротилась, а белка что… Пусть бы даже город весь пропал, только бы лебедь моя со мной была. Если она с городом вместе похищена, стало быть, она в плену? У кого? Кто тот гад ползучий? Уж я его найду да с ним переведаюсь! – Гвидон сжал скорлупу в кулаке. – Уж ему не поздоровится, только бы мне на след его напасть!
Салтан молча кивнул, но промолчал и знаком предложил сыну идти дальше. Все случилось слишком быстро: и обретение чудес, и их исчезновение. Гвидон, сам будучи ходячим чудом, принимал появление волшебных даров как должное, а их пропажу – как гнусную несправедливость и чей-то злой умысел. По-иному на дело смотрел Салтан. Он был хоть и молод, однако свои двадцать лет прожил день за днем. С семи лет он остался без родителей и с той же поры учился царствовать, рассчитывая каждый свой шаг и чужой ответ на него. Лучше всех он знал: ничто не берется из ниоткуда. И если полный богатств и чудес город сначала появился, а потом исчез, стало быть, все сложнее, чем кажется его юному властителю, который ничего другого на свете и не видел.
Они все шли, пробираясь через чащу, обходили топкие места, а небо все светлело, и солнечный луч уже золотил верхушки елей. Вот вышли в хороший бор: меж рыжими стволами могучих сосен темнела зелень более низких елей, несколько берез оттеняли ее тусклой белизной, а под ногами был твердый ковер зеленого мха. Упавшие стволы были одеты сизым лишайником и серебристой паутиной. Впереди было видно, как солнечные лучи падают почти отвесно вниз; проходя через стволы деревьев, они сами приобретали вид туманных, чуть серебристых прямых колонн. Салтан и Гвидон оба разом приостановились, любуясь этим зрелищем и заодно переводя дух.
Они смотрели как завороженные и вдруг заметили, что между колоннами лучей стоит нечто… некто… конь… всадник… Туманное облако сгустилось, прояснилось, и оба путника обнаружили, что прямо перед ним, шагах в десяти, высится всадник на белом, как туман, коне, хвост и грива коня спускаются до самого мха… И туда же сбегает через грудь всадника длинная тяжелая коса…
– Девка… – ошарашенно шепнул Гвидон.
Это был всадница: рослая, крепкая девушка, одетая в короткий кафтан и мужские портки. Все в ее облике было смутно-белым, как туман: лицо, волосы, одежда, шкура и грива коня… и длинное копье в руке, опущенное наконечником к земле за пару шагов перед конской мордой. Вид у всадницы был неприветливый, и конь красноречиво преграждал путникам путь. А стоило вглядеться, и жуть дрожью пробежала по спине: у девы был всего один глаз посреди лба.
Салтан при виде ее лишь охнул. У него имелась сабля на боку, привезенная из дома, а у Гвидона только простой лук с десятком стрел, взятый у корабельщиков. Не так уж мало в руках волшебного дитяти, однако Салтан сделал сыну знак рукой, призывая не двигаться. Чем дольше он всматривался в облик всадницы, тем яснее видел: она полупрозрачная, сквозь нее можно смутно разглядеть деревья позади. Но это не делало ее менее опасной.
– Бог в помощь, девица! – первым опомнившись, промолвил Салтан. – Ты что же здесь… стражу несешь?
– И вам, – тихим и притом гулким голосом ответила стражница; голос ее колебался, как туман, и вместе с ним на двоих путников накатила волна холода. – Несу. Куда путь держите, добры молодцы?
– К Медоусе-Стражнице, – ответил Салтан, вспомнив слова Понтарха. – Пропусти нас, сделай милость. Надобно нам у нее совета попросить.
– Совета попросить недолго, да поймете ли ответы ее? – Туманная дева окинула их взглядом тускло светящегося сизым огнем глаза. – Есть ли в вас ума да хитрости? Коли кто несведущий дальше в лес пойдет – и последнего своего умишка лишится.
– Ну, испытай. – Салтан развел руками.
– Испытаю. Отвечайте, что такое: заря-зареница по городу ходила, ключи обронила, месяц их видел, солнце украло, а земля сохранила?
Гвидон лишь вытаращил глаза: какие-такие ключи у Зари-Зареницы?
– Это роса, – почти сразу ответил Салтан.
– Верно, роса. – Туманная дева качнула копьем. – А вот еще: без рук, без ног, а ворота отворяет. Свищет, гонит, вслед ему кланяются.
– Это ветер. – Салтан чуть улыбнулся, легко вспомнив отгадку.
– А это что: наша Матрена тонка и долга, сядет – в траве не видать, а иголки рассыплет – никому не собрать.
– Это дождь, матушка.
– Ну ладно, вижу, ту мудрость, чем малых детушек тешат, вы превзошли. Ступайте дальше, да знайте: там впереди посложнее задачи будут.
– Погоди! – остановил ее Салтан. – Теперь ты нам дай ответ. Как его имя?
Гвидон в недоумении посмотрел на отца: чье – его? О ком он спрашивает?
Однако стражница поняла.
– Кажись, Кондрат.
– Неправда, – спокойно ответил Салтан.
– Тогда… Мартиниан.
– Опять неправда.
– Ох, что с вами делать? – Девица вздохнула и качнула копьем. – Звать его Константин-Не-Пускаю-Через-Тын-Щелк-Щелк-Горло-Перезрызолк.
– Вот теперь правда. Спасибо тебе, девица! – Салтан вежливо поклонился. – Не укажешь ли нам путь, как дальше идти?
– Укажу. Идите за провожатым, да не отставайте.
Туманная дева махнула рукой – и с руки ее спрыгнул маленький зайчик, такой же белый и полупрозрачный, как она сама.
– Идите за ним, да не мешкайте – сойдет роса, растает провожатый ваш! – долетел голос, уже отдалившись.