За порогом жизни, или Человек живёт и в Мире Ином

— Работать над собой? — переспросил Бен.
— Да, ведь приобретая знания, ты совершенствуешь себя. Значит работаешь над собой!
— Я не думал о своей учёбе так…
— Но именно с этой позиции надо подходить к учёбе, только так будет смысл от неё и польза. Иначе — пустая трата времени.
— Да… Знаешь, Ник, мне надо обо всём хорошо ещё раз подумать, ты отдыхай. Если усну — разбудишь. Хорошо?
— Ладно. Думать-то думай, но немного постарайся поспать. Мысли тоже утомляют.
— Как уж получится…
Я не стал рано утром будить Бена. Я не мог уснуть сам и слышал, как Бен ворочался с боку на бок, даже что-то бормотал вполголоса, как будто только что пришёл в этот мир.
«Это от волнения», — определил событие внутренний голос, часто звучащий во мне в последнее время.
Бен проснулся сам. С вечера мы поели плотно, голода не ощущалось. И мы решили побродить по бору. Потом, почувствовав толчок изнутри, Бен сказал:
— Ник, что-то изнутри подсказывает мне, что время возвращаться.
— Что ж. Время возвращаться, значит — идём.
Миг, и мы у дома. Заходить в дом я не стал. Учитель Бена вышел встречать нас на улицу. Долгие прощания были ни к чему, и я хотел сразу уйти, но Учитель обратился ко мне:
— Николай, как вёл себя Бенедито?
— Вполне прилично. Я доволен им.
— Так ли всё хорошо? — Учитель Бена был явно удивлён, похоже, он недоумевал, как это Бен может вести себя без изъянов.
— Мне нечего сказать о нём плохого. И мы с Беном были рады встрече и возможности побыть вместе.
— Я рад, что он не доставил тебе хлопот.
— Нам всегда с Николаем хорошо, — сказал Бен не без вызова.
— Бен, ты обещал мне…
— Я всё помню, Николай, — перебил меня Бен, — не надо больше об этом. Ты как-нибудь приходи ещё. Ладно?
— Хорошо, я приду ещё.
— Тогда, до встречи, Николай!
— До встречи, Бен!
И я перенёсся к себе домой, где после ухода Бена стало совсем пусто и ещё более одиноко и холодно. Я не мог этого вынести…
  
ГЛАВА 8
 
Войдя в дом после разлуки с Беном, я метался, не находил себе места, не было и желания заняться чем-либо. Я пробовал взяться за учебники, ведь в этих книгах, было время, я находил успокоение, но не теперь… В доме для меня всё ещё звенел голос Бена, слышались его стремительные шаги. Он ходил очень быстро и легко, но не скажешь, что бесшумно. Для меня весь дом жил им. Он коснулся почти каждого предмета, когда осматривал моё жильё, и под его рукой всё словно ожило и жило его присутствием, его духом. Это было выше моих сил. Я вновь острой болью ощутил одиночество…
Что-то внутри меня шевельнулось, и я услышал: «Иди, пройдись по бору. Это успокоит». Это чувство вывело меня из состояния отрешённости, и я действительно решил прогуляться, но не в бору, а отправился на облюбованное несколько ранее живописное местечко у реки, которое впоследствии станет самым излюбленным местом моих уединений… Я долго сидел, глядя, как река мчит свои воды. Постепенно отвлекался от мрака своих дум, и во мне просыпалось что-то новое, почти неизвестное мне: желание соприкоснуться со всем живым и мыслящим, приобщиться к Вселенной, стать её неотъемлемой частицей, но не простой бездушной, а живой и творящей во благо всем…
Возвращаться домой не хотелось, да и к тому же мне было о чём поговорить либо с Учителем, либо со старцем Николосом. Я решил идти к Николосу, ведь день назад мы с Беном в его саду срезали говорящий цветок. И вот я там, куда стремился. Николос обрадовался моему появлению:
— О, Николай, я рад тебя видеть в полном здравии, — несколько странно обратился он ко мне.
— Приветствую тебя, почтенный старец, — обратился я к нему, — если позволишь, поживу у тебя некоторое время.
— К чему такое вступление, Николай? Ведь ты знаешь, что можешь войти в этот дом и оставаться в нём, сколько захочешь, даже если меня не будет…
— Я знаю…
— Что ж, проходи…
Когда мы вошли в дом, старец, указав жестом на вазу с цветком, спросил:
— Это твоя работа?
— Да. Этот цветок срезал я. Но как ты догадался?
— Это моя маленькая тайна. И более того, могу тебе сказать, что ты был не один.
— Я был с Беном, но…
— Здесь уже нет ничего таинственного, простая наблюдательность: грядки в саду обработаны не только твоей рукой. Кто-то пласты уложил в арыках в другом направлении, вот и всё, — Николос улыбался, глядя на меня, словно перед ним стоял наивный мальчишка.
Меня это не обидело. Я просто был в последнее время несколько рассеян. И вновь услышал где-то изнутри голос: «Надо взять себя в руки». И я решил спросить об этом старца, наверняка он знал природу этого явления.
— Старец Николос, — обратился я к нему, — знаешь, в последнее время во мне, как бы изнутри, звучит странный голос, который как бы подсказывает мне. И я не знаю, что это и откуда оно идёт…
— Ответ прост. Это твой внутренний голос, — услышал я ответ на поставленный вопрос из уст Учителя и даже содрогнулся, его ведь здесь не было, но…
— Био, ты всегда появляется внезапно и бесшумно. Приветствую тебя, — обратился к вошедшему Николос, глядя поверх моей головы.
— Я рад вас видеть, — ответил ему Учитель.
Да, это был именно он. Я встал и повернулся к двери. С моих уст слетело одно слово:
— Учитель?! — не то вопросительно, не то восклицательно.
— А ты кого хотел увидеть? Не Господа ли Бога? — пошутил Учитель, приветливо улыбнувшись мне.
Конечно, он шутил… От его приветствия у меня поднялось настроение, и я в смущении проговорил:
— Ты так неожиданно появился, Учитель…
— А ты был так сильно погружён в свои мысли, что не почувствовал мой приход. Ты рассеян, надо как-то собраться в самом себе в комочек и жить. Понимаешь, Николай, надо жить, а не бежать от самого себя. Далеко не убежишь.
Учитель говорил мне то, что наболело во мне, словно он всё это время был со мной рядом и слышал мои мысли. Он прошёл вглубь комнаты, снимая на ходу верхнюю накидку. А Николос обратился ко мне:
— Николай, если не в тягость, сходи к колодцу за водой.
— Конечно, я принесу воду, — взяв в руки резное ведро из дерева, я пошёл к колодцу.
День клонился к вечеру. Благоухали цветы. Со стороны сада доносилось монотонное гудение — это стремились в свои ульи пчёлы. Меня очаровало спокойствие, разлитое в воздухе, и какое-то время я стоял, вслушиваясь в шорохи листвы, щебет птиц и вдыхал аромат цветов. Спокойствием наполнялась моя душа. Приятная нега разливалась по всему телу, и я вновь ощутил желание слиться воедино со всем живым, стать неотъемлемой его частичкой.
Совсем рядом со мной пролетела пчела. Её жужжание вернуло меня к действительности. Опустив ведро в колодец, я, легко вращая ручку на перекладине, поднял его. Перелил воду в принесённое ведёрко и пошёл к дому. Подходя, я замедлил шаг, во мне червячком копошилось любопытство: «О чём они говорят в моё отсутствие?»
— Я сегодня изрядно вымотался, но узнал то, что хотел, — говорил Учитель.
— Что-нибудь есть утешительное? — спросил его старец Николос.
— Едва ли это можно назвать утешительным, определён …, - я не расслышал кому, — срок в пятьдесят лет, с небольшим.
Я хотел уже войти, решив, что они обсуждают какие-то свои дела, но ответ старца заставил меня задержаться:
— Да-а…, - протянул Николос, — выходит Николаю придётся ещё лет двадцать ждать, если…
— Если, — перебил его Учитель, — она сама не решиться за это время на встречу с ним.
Несомненно, разговор шёл обо мне. Она — это, несомненно, Тамара. Но почему двадцать лет? Каких двадцать лет? И кому определён срок в пятьдесят с небольшим лет? Что это за срок и какая связь между всем этим и мной? Вопросы проносились один за другим. У меня зашумело в голове от избытка нахлынувших чувств, потемнело в глазах, так что я вынужден был прислониться к стене. Холод стены несколько отрезвил меня. Усилием воли я заставил себя улыбнуться и вошёл в комнату. О чём говорили Учитель со старцем, я более не слышал. Когда же я вошёл, старец Николос с лёгкой иронией в голосе спросил: