Сорока на виселице

– А потом, послезавтра, начинается работа, – сказала Мария. – А сегодня Уэзерс мне прописал покой, общую релаксацию и марциальные воды, здесь они вполне себе достойные.
– Ты полагаешь, что возле актуатора мы встретим… покой? Я слышал, что, напротив, это весьма беспокойное устройство…
– Вот и посмотрим. Надоело валяться… Слушай, я вчера начала «Книгу непогоды», ты не читал?
  
Кабина остановилась.
– Нет, – ответил я.
На двадцать восьмом уровне было прохладно и едко пахло паленой пластмассой, а я вдруг подумал, что не отказался бы от марциальных процедур. В теплую ванну. Или в прохладную ванну. Или в ванну умеренной температуры.
– Легкая вещь, я сама раньше про нее не слышала, позор.
– В мире слишком много книг, – сказал я. – Невозможно слышать про все.
– Это все-таки моя профессия, я должна… Увы, литература ойкумены недостаточно изучена, а сами земляне чересчур консервативны, всё, что издается за пределами Солнечной системы, зачастую воспринимается несколько снисходительно…
Двадцать восьмой уровень ничем не отличался от уровня, на котором поселился я, – здесь отсутствовали острые углы и прямые линии, глазу не за что зацепиться, хотя нет, холл вокруг лифта оказался засыпан обрывками плотной синеватой бумаги, я такую не видел никогда, поднял кусочек, на нем чернела буква «Ц».
– Это физики, – пояснила Мария. – Они предпочитают старую бумагу. И сажевые чернила.
«Ц» выведена уверенным росчерком, задорная буква, подмигивает. И гусиные перья.
– А некоторые используют чернила из каракатиц…
Мария подняла и протянула мне клочок бумаги, синий обрывок. «О». Действительно чернила.
– Похоже, здесь порвали письмо, – я указал на пол. – Наверное, Уистлер.
– Почему именно Уистлер?
– Вряд ли Шуйский, не похоже на него… Штайнер занят, Кассини… нет… остается Уистлер. Составил письмо «прекрасной сеньоре Оц», но потом передумал, порвал и…
Зачем-то раскидал по холлу двадцать восьмого уровня.
– В конце девятнадцатого века люди перестали писать письма, – сказала Мария. – А в конце двадцать первого вновь начали. Ты знал про это?
– Нет.
На самом деле я знал, мне мама рассказывала. И учила писать, и сама писать любила.
– Развитие и удешевление связи, упрощение коммуникационных систем, миниатюризация электроники, письма вымерли. А потом…
Мария достала путеводитель по Институту, принялась листать, пытаясь отыскать схему уровня. Я ждал.
– Нет, это, похоже, бесполезно… – Мария убрала путеводитель в карман. – И куда дальше?
В холл выходили четыре коридора, по два в каждую сторону. Указателей на стенах не было и здесь, видимо, синхронные физики обходились без них.
– Ну и куда… Куда дальше? – повторила она.
Я указал на синий.
– Почему ты так решил? Ах, ну да, Змей великих прерий…
Мария понимающе улыбнулась.
– Этим коридором ходили гораздо чаще, – она указала на пол. – И ты наметанным взглядом следопыта различаешь протертость покрытия на полу. Так?
– Так.
На самом деле никакой протертости нет, все покрытия обладают памятью и способностью к регенерации, тропу здесь не протоптать и не протереть. А из синего коридора тянуло холодом, не сильно, но ощутимо, я почувствовал.
– Актуатор там.
Я направился в синий коридор, Мария догнала.
– А скольких ты спас? – расспрашивала Мария. – Я думала, этим занимается служба экстренного спасения, разве не так? Ты служишь в СЭС?
Я стал объяснять. Что формально да, наша семнадцатая станция входит в структуру СЭС, но мы все-таки не десантники. СЭС занимается неотложной помощью, но для того, чтобы вызвать десантников службы, надо задействовать трансмиттер, а его туристы частенько теряют. К тому же обычно СЭС вызывают, когда есть непосредственная угроза жизни, а туристы склонны недооценивать опасность. Современный турист может по горло сидеть в трясине и при этом быть уверенным в том, что спасение ему не требуется. А когда уже требуется, спасать некого. Поэтому за каждой неорганизованной группой присматривает наблюдатель, скрытый маскировочным полем, и в случае чрезвычайной ситуации он проявляется и приходит на помощь, вот это мы и есть, спасатели.
– То есть за всеми туристами присматривают егеря в маскхалатах? – разочарованно спросила Мария.
– На опасных направлениях – да, – признался я. – Не егеря, скорее проводники. В горах, в пустынях, в тундре. На ледниках. В непредсказуемых местах, одним словом. В Антарктиде.
В Антарктиде четвертая станция.
– Так, значит… – Мария определенно сердилась. – Вот мы в позапрошлом году с друзьями сплавлялись по Мараньону… За нами, получается, наблюдали?
– Однозначно, – заверил я. – Амазония – зона повышенного риска, там постоянно разливы, наводнения, ураганы. Аллигаторы опять же, анаконды, пираньи, пиштако. Всех неорганизованных туристов в Амазонии ведут… Местные специалисты.
– Местные…
– У них там подводные лодки, – сказал я.
– Какая гадость, у них еще и подводные лодки…
– Это для блага, – сказал я.
– Ну-ну…
Мария хмыкнула и стала шагать по коридору быстрее.
Похоже, она все-таки рассердилась. Но это ведь не я выдумал наблюдение за туристами, это давняя практика. Проще наблюдать, чем вылавливать бестолковых трапперов по окрестностям. Или доставать из болот и распадков.
– Так что же случилось потом? – поинтересовался я. – В конце двадцать первого века? Почему люди стали снова сочинять письма?
Мария не ответила, шагала. Тогда я спросил другое.
– Когда вы сплавлялись по Мараньону, москиты вас кусали?
– А что?
– Кусали? – повторил я вопрос.
– Кажется, нет… Не сезон был для москитов…
– Для москитов всегда сезон, – заверил я. – Москиты, они… всесезонные, хоть зимой, хоть летом, круглогодично.
Метров пятьдесят коридора Мария размышляла. Как вести себя дальше. И я.
– Только не говори, что ты тоже работал в Амазонии.
Я объяснил, что в Амазонии я не работал, я на Путоране, повторил, что в Южной Америке свои спасатели, там надо специфику знать. Но если не было москитов, то, значит, за группой присматривал сердобольный проводник.
– Сердобольный проводник… – хмыкнула Мария.
– Да…
Дело в том, что в спасательном деле много десятилетий борются две группы: одна считает, что комаров, москитов, мошку, слепней и прочий гнус следует обязательно отключать, делать отдых туристов комфортным, противники этого подхода полагают, что в секторе рекреации не стоит создавать искусственные условия – модифицировать погоду, отгонять хищников, отпугивать змей и насекомых, турист должен получать то, к чему он стремится, ягуар так ягуар.
– Никогда такого бреда не слышала, – сказала она. – Это все правда?
– Да. Это принципиальные вопросы, спасательное дело – настоящая наука, в ней немало тонкостей…
Мария рассмеялась. Тогда я сделал вид, что и сам слегка рассердился, но она не заметила.
– Тонкости, значит… Ну так и скольких ты спас? Не от комаров, а по-настоящему?
– Четверых, – ответил я. – Почему люди снова стали писать письма?
Мы прошагали, наверное, полкилометра, а признаков Объема не наблюдалось, продолжался коридор, глухой, без входов, ответвлений и поворотов, лишь стало чуть прохладнее.
– «Лисий смех», – ответила Мария. – Модули связи стали имплантировать в затылочную кость, это было весьма удобно, человек находился на связи круглосуточно… Однако оказалось, что оставаться в постоянной доступности весьма травматично для психики, развиваются неврозы, синдром деперсонализации… Берлинская аномалия, не помнишь?
Я не помнил. Вернее, не знал. Не интересовался. Мне казалось, что письма были всегда.
  
– Массовая вспышка «лисьего смеха» в Берлине. Более двухсот тысяч человек практически в один день забыли, как их зовут и чем они занимаются. Треть из них описывала свое состояние как некую «улыбку лисы», половина рассказывала, что могут осязать и видеть радиоволны и что эти ощущения весьма болезненны, неприятны. Аномалия начала расширяться, перебросилась во Францию, введенным карантином сдержать распространение не удалось…