О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

Я едва успеваю по настоящему испугаться, как Харри останавливается, открывает передо мной скрипнувшую дверь и буквально вышвыривает меня наружу, где я, конечно же поскальзываюсь и шлепаюсь в зловонную лужу, набитую какой-то жухлой листвой.
— Прощай, парень, в эту дверь не стучи, — бросает напоследок слепец.
Пока я барахтался в гнили, он успел закрыть дверь. Орать бесполезно: все окна в домах округи забраны тяжелыми ставнями, да и не высунет никто нос в ночь по доброй воле.
    
Глава 7
 
В которой Одону приходится оказаться в таком месте, куда по добру и собственной воле он не попал бы никогда
 
Брожу я долго, издалека иногда доносятся вопли Желающих и каждый раз я стараюсь отойти от них подальше. Хуже всего, что этой ночью мы с Хине-Тепу собирались прогуляться до нужного кладбища, но уже понятно, что и просто добраться до жилища будет подвигом.
До приметного трактира вислощекого Тима добредаю уже к утру, но никто не спешит распахивать передо мной ворота и приходится лезть через высокий каменный забор, по верхней плоскости которого кто-то заботливо рассыпал битые черепки. Острые.
Изрезался, замерз, несет от меня как из нужника на окраине. Зубы сильно колотятся друг о друга, грозя оставить меня без возможности вкушать в будущем что-то тверже манной каши.
На дворе ни души, я пробираюсь к коновязи и падаю на тюк сухой соломы, оставленный нерадивым служкой неподалеку от входа.
А будит меня с первыми петухами тот самый бездельник, что запамятовал прибрать солому. Да не один, а еще с тремя такими же лоботрясами, решившими выбить из грязного бродяги последние мозги. Они бесцеремонно тащут меня на двор, награждая незаслуженными зуботычинами и пинками.
Так бы бесславно и выбросили бы меня к бесам на улицу, если бы не вмешался хозяин корчмы. И только благодаря человеческой доброте этого достойного человека меня отмывают, заворачивают в белую холстину и ведут в снятую комнату, где на стуле перед окном я вижу Хине-Тепу, замершую в той же позе, в какой я ее оставил прошедшим вечером. Хоть она и остроухая кровососка, но я очень рад ее видеть — единственное как-то знакомое существо.
Когда слуги уходят, я падаю на кровать, обессиленный, но чрезвычайно довольный собой. Ведь вряд ли еще кому-нибудь в последние сто лет удавалось в одиночку пересечь половину Вайтры ночью. Если это не достойное песен деяние, то тогда что их достойно?
— Все хорошо? — спрашивает меня Туату.
— Замечательно.
У меня нет желания вести долгие разговоры, да и не поймет она меня. Что кровососке ночь? Как говорят у нас в деревне — она и есть порождение ночи. Разве может дите боятся мать? Она — хозяйка в ночи и сторонится света.
— Тогда в полночь мы с тобой пойдем на кладбище, — она сообщает мне это буднично, словно о чем-то незначительном.
Но мне, только что испытавшему на себе все прелести ночных похождений по Вайтре, не очень хочется вновь гулять по ее темным улицам.
— Может быть, стоит кого-нибудь нанять? — мои возражения вялы, ведь даже спорить сил не осталось.
— Человек Одон, голубчик, разве ты забыл, что я уже наняла тебя? Или это в человеческих привычках — перепоручать…
Что она говорит дальше, я не слышу, потому что сон набрасывается на меня с необыкновенной силой, закрывает глаза и погружает в забытье.
Снится какая-то мутная дрянь вроде Хине-Тепу, высасывающей из Полуторарукого мерзотную зеленую слизь, слепой Харри, играющий с дедом в кости, и когда из стаканчика с костями вдруг выскакивает Карел с огромными мечами в обеих руках, окровавленный и голый, сон обрывается и замещается глухой чернотой.
Просыпаюсь к ужину, тело ломит как после продолжительного покоса — будто выкосил в одиночку и без перерыва десяток лужаек.
Остроухая сидит в той же позе. Что за существо? Как она не устает?
— Эй, — говорю спросонья, — ты жрать-то не надумала?
— Я сыта, человек Одон, — отвечает Туату.
— Что-то не видел я, как ты ела хотя бы лепешку, — свешиваю ноги с кровати и чувствую, как желудок отзывается на это движение пустым урчанием.
— Я ела всего две седьмицы назад. Этого достаточно. Еще две седьмицы можно не тревожиться.
Даже боюсь представить, что она ела. Вернее — кого.
Вот бы мне так — раз в месяц поел и можно не морщить лоб, придумывая себе способ пропитания. Хорошо быть потусторонним существом. Выгодно. Не то что мне сейчас — живот полностью овладел телом и разумом и вопит: накорми меня!
Но внезапная догадка начинает ворочаться в мозгах, на некоторое время отодвигая в сторону даже голод. Если для Туату достаточно наедаться раз в месяц, то для чего же они установили такие порядки, что уже долгие годы люди, дожившие до смерти от старости вроде моего деда, становятся уникальной редкостью? Разве что убивают просто так — для развлечения? Я не заметил в Хине-Тепу какой-то чрезвычайной кровожадности. Мне вообще кажется, что ей все в нашем мире безразлично. Даже сидя у меня за спиной на Фее, она находится думами в каком-то другом месте. А, может быть, и не только думами. Если у этих тварей есть что-то, что заменяет им душу, то вот этим самым она всегда где-то далеко.
Людей много — целые города, Туату — мало. Их не стало особенно больше с тех пор, как они завладели нашим миром. Но если их мало, то и еды им нужно мало. Но почему-то они приходят однажды практически за каждым. Ну понятно, часть людей они обращают в своих слуг — Анку. Но не всех же? Если уже двести лет длится такое безобразие, то бессмертных Анку у них должно стать едва ли не больше, чем живущих людей. Однако их явно меньше. По крайней мере, видно не многих. Что-то не сходится у нас математика.
Во всем этом определенно есть какая-то загадка.
— Послушай, Хине-тепу, разве всем Туату нужно так мало еды?
— Пока растем, еды нужно больше. Когда я стану взрослой, то смогу быть сытой целый год, поев всего один раз.
Приехали! Еще того хуже. Тогда вообще нет никакого объяснения. Или это Анку такие прожорливые?
— А Анку?
— Что — «Анку»?
— Анку тоже могут есть так редко?
Она задумчиво — если Туату могут быть задумчивыми — смотрит на меня:
— Что, Одон, не понимаешь, куда деваются Прибранные?
Кручу головой как в детстве перед дедом:
— Не-а, не понимаю.
— Сид Беернис тоже не понимает.
Она отворачивается к окну, а я сижу с отвисшей челюстью.
В старые времена Туату довольствовались редкими путниками и всё было спокойно. Что заставило их стать кровожадными тварями, вылезти из своих Сидов? Что за сила? И сможет ли она загнать это шестипалое племя обратно в холмы? Сделать их вновь практически безобидными? Здесь определенно есть какая-то загадка. И Сид Беернис не понимает, куда деваются тысячи людей.
Хине-Тепу не оборачивается, но мне слышны ее слова:
— Мы надеемся об этом узнать, когда ты совершишь обещанное.
— Если мы убьем Морриг из Динта, ваш Сид получит возможность выйти в мир и узнать, почему так происходит?
— Да. Пока мы в Сиде, пока мы в числе младших, мы не можем претендовать на новые знания и значимые решения. И это невыносимо!
Святые духи! Я уже вообще ничего не соображаю. И понимаю, что мои вопросы закончились, ведь каждый новый мой глупый вопрос рождает еще десяток других, а к истине не приближает ни на шаг, запутывая еще больше.
— Сходи вниз, узнай у людей, как добраться до кладбища Кочевников. И лучше, если кто-нибудь тебе нарисует дорогу.
— А?…
— Иди уже, человек Одон, а то умрешь! Не от любопытства, так от голода.
Желудок, полностью согласный с остроухой, снова напоминает о себе и я спешу вниз, получить у Тима обещанный мне бесплатный завтрак.
  
С мечтами о котором пришлось расстаться сразу:
— Бесплатный завтрак, парень, а не ужин, — скучным голосом объясняет Тим. — Если хочешь бесплатный завтрак — иди на двор к свиньям. Если они еще не слопали твою порцию, то отбери и съешь сам!
Служки, собравшиеся вокруг его стойки, не стесняясь смеются в полный голос.