О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

Мы остаемся вдвоем. Два испуганных мальчишки. Но если Иштван не скрывает своего страха, то я пытаюсь храбриться — ведь я же бывалый малый. Я и не такое видел!
— Заметил? — спрашиваю подельника.
— Что?
— Как в дым вошла Туату?
— Госпожа алфур?
— Да! Так видел?
— Нет, — трясет головой Иштван. — Все произошло так быстро! И в какой дым? Там золотая вода. Разве нет?
  
Видит он что ли по-другому? Да и бесы с ним — вода, так вода!
— Давай ты сначала, — говорю, стараясь быть очень убедительным. — Если один здесь останешься — точно какую-нибудь глупость сотворишь. Так что, ты пойдешь первым.
Ему мое предложение не очень-то нравится и видно, что будь его воля, он держался бы от этого перехода как можно дальше, но выбора у него нет — оставаться здесь одному равносильно самоубийству. И отнюдь не безболезненному.
Он так сильно сжимает лук и стрелы, что кожа на пальцах становится молочно белой. Ему страшно. Бесы! А мне-то как страшно — остаться здесь в одиночестве. Но не будь его, я бы уже стоял здесь один на один с этой проклятущей дырой!
— Ну, я пошел? — всхлипывает Иштван.
Я беззвучно киваю и, спохватившись, когда он уже встал на край, начинаю тараторить:
— Видел, ты видел, как она в последний момент шагнула вперед? Как будто там, за поверхностью золотой воды, — а сам кошусь на черный дым, — какая-то лестница? Видел?
— Нет, — качает он головой. — Я испугался и зажмурился.
Святые Духи! Ведь знал же, что он дурак! Зачем с собой потащил?
И я принимаюсь терпеливо объяснять, как, по моему мнению, следует проходить сквозь «пуп» Хэль.
Рисую картинку пальцем в крошке:
— Вот спускается лестница, но она с той стороны, вот уровень золотой воды, вот мы стоим с другой стороны, под уровнем, под лестницей, но головой вниз, а когда падаем вперед, нам нужно наступить ногой на лестницу с той стороны! И тогда ты как будто оказываешься на лестнице, которая поднимается вверх! А если упасть подальше, то ногой не достанешь до ступеньки и тогда — конец! Понимаешь?
Он кивает, но подавленно сглатывает слюну, в глазах страх, и «стрелы» в руке сломаны.
А я соображаю, что еще лучше объяснить не смогу — проще сделать.
— У тебя все получится, Иштван! Вспомни, как ловко ты тех двух разбойников завалил? Так ловко даже я бы не смог.
Странно, утешаю его, а самому спокойнее становится. Но до равновесия далеко.
— Давай, дружище, пора уже. Хине-Тепу там заждалась.
Он стоит у мерцающей поверхности.
— Не закрывай глаза, — советую последнее. — Как бы ни было страшно — не закрывай глаза!
Я хочу отдать ему команду на переход, но с ужасом наблюдаю, как он все делает сам — ровной доской шлепается в свою «золотистую воду», но в последний миг успевает сделать тот самый, еле заметный шаг!
Я гляжу ему вслед и думаю, что если бы нам был виден оборотный конец перехода, было бы невероятно сложно совершить его, падая в пустоту.
Считаю до десяти — чтобы успокоить себя, становлюсь туда же, где только что трясся Иштван. Жив ли он еще? И куда я иду? Не окажется ли там еще хуже, чем здесь?
Оглядываюсь в последний раз. Как будто прощаюсь. Где-то далеко, у самого горизонта, мне чудятся небольшие изменения — вроде как туча висит над краем безжизненной пустоши. Она повсюду вокруг — со всех сторон сразу. И мне совсем не хочется знать, что это за туча.
— Прощай, изнанка Хэль, — произношу шепотом. — Надеюсь, больше не встретимся.
И клонюсь вперед.
Сердце грохочет в груди, норовя выпрыгнуть наружу, мне хочется заорать что-то бесконечно важное, но на ум ничего кроме «мама» не приходит. И я молчу. Черный дым приближается, тело отчаянно сопротивляется падению, хочется выставить руки вперед, зажмуриться. Я едва не забываю шагнуть!
Что-то толкает меня в спину, я погружаюсь в мягкие дымчатые волны, преодолеваю их за краткое мгновение, и сразу в глаза бьет свет яркого солнца! Я даже не успеваю удивиться, как две пары рук ловко подхватывают меня и ставят в устойчивое положение.
Под ногами склон, уходящий вверх. Я поднимаю голову и понимаю, что мы втроем сейчас оказались в самом глубоком месте ямы, которую я видел на древнем кладбище Туату. Высоко над нами нависает тот самый камень, с которого я снял Эоль-Сег. Мне видна только одна его сторона, выступающая из стены ямы, но я знаю, что это он и ничто другое!
Все произошло быстро, но почему-то в моих воспоминаниях вдруг появились какие-то странные картинки: люди, которых я никогда не знал, существа, которым не должно быть места в человеческих мирах, неведомые знаки, начертанные огнем на облаках — много всего непонятного.
Смотрю назад — та же дыра, только нет в ней ни дыма, ни золотой воды — только лишь ночное небо со звездами и больше ничего.
— Прошли, — сообщает мне очевидное Иштван. — Ты оттуда как выскочил! Неожиданно! Я уже думал, что тебя вверх понесет, едва успел руку протянуть! Видел бы меня сейчас папаша!
— Нам наверх, — добавляет к его восторженной болтовне Хине-Тепу и начинает восхождение.
С нее упал капюшон, по плечам рассыпаны черные волосы.
— Не отставай, Иштван, — обрываю радость спутника. — Я не хочу здесь ночевать. И, поверь мне, место здесь не очень хорошее. Я здесь бывал. Почти здесь.
Смотрю на свои пальцы. Они уже начали заживать, видна светлая, новая кожа под ломающейся кровяной коркой.
— Давай поспешим, дружище?
Он радостно кивает и устремляется за Туату.
Мы выбираемся на поверхность спустя добрый час. Вокруг все те же зеленые холмы и холмики. И белые громадные каменные звери сидят на своих местах. Хоть что-то знакомое.
В странном мире живут Туату. Если им приходится бывать в местах вроде этого кладбища или того хуже — в изнанке Хэль, не вспоминая уже о ее же «пупе» — чем бы он ни был.
— Это твоя земля, да? — восхищенно цокает языком Иштван. — Красиво.
Видел бы он, как ползаю я по этому зеленому ковру и реву раненным ослом! Морщусь недовольно и киваю на Туату:
— Нет, приятель, это ее земля. Посиди здесь пару часов, услышь эту бесову Хэль, и станешь смотреть на красоту иначе, — отвечаю, а сам разглядываю свои несчастные руки и не верю глазам — на них нет никакого следа полученных ран! Ногти ровные, розовые, кожа гладкая: — Хине, что с моими руками?
— Ты был с той стороны Хэль. Чего еще ты ожидал?
Если она полагает, что я что-то должен сообразить, то промахнулась.
И у Иштвана на лбу ни одного прыща.
— Хине, а если бы я умирал на той стороне, что стало бы со мной после перехода?
Остроухая нетерпеливо притопывает ногой:
— Нам пора уходить, человек Одон.
— Ты не знаешь?
— Знаю. Выздоровление. А сейчас — идем!
Иштван все еще восхищенно вертит башкой по сторонам, что-то бормочет, я не прислушиваюсь, потому что и в самом деле пора бежать.
— Эй, приятель, — дергаю его за рукав, — ты пойдешь за Хине-Тепу, а я буду последним.
Мы выстраиваемся друг за другом короткой вереницей и Туату ведет нас к воротам. Мы идем очень быстрым шагом, еще не бежим, но и прогулкой такой способ передвижения не назвать.
Здесь ничего не изменилось, все та же тишина и умиротворенность. Хотел бы я оказаться в подобном после смерти, а не в желудке какого-нибудь мертвяка Анку.
— Ты это видишь? — вдруг вскрикивает Иштван, когда мы оказываемся на более менее ровном месте.
Я слежу за его взглядом, но догадываюсь раньше: те безупречно-стройные стеклянные полуразрушенные башни, воткнутые в самое небо за оградой кладбища, что поразили мое воображение буквально вчера, они и теперь выглядят куда как более волшебными, чем любой «пуп Хэль».
— Да, дружище, я это видел, — и у меня не получается скрыть свой восторг, который Иштван понимает по-своему. — Это Фалиас, город Туату. Высокие, правда?
  
— Это — твоя земля? — опять повторяет он, и я слышу неподдельный трепет перед величием зрелища.
Такими голосами наши священники рассказывают мирянам о деяниях Святых Духов. А особо блаженные и верующие — даже о незначительной ерунде.