О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

— Мы и вылезли где получится. Но твои Святые Духи, которых ты так часто поминаешь, видимо, вели тебя. Поэтому мы здесь, а не в каком-нибудь Лондоне посреди Риджент-стрит.
— Где?
— Забудь, — машет рукой остроухая. — Просто большой город в ином мире. И в другом времени.
Легко сказать «забудь»! А если мы и в самом деле выбрались не там, где следовало? Я содрогаюсь, но тотчас прихожу в себя: явившиеся нам Анку — самый лучший определитель моей родины.
  
— Ты зачем так больно пинаешься? — на край оврага вылезает Иштван.
Вернее, по струганной палке в его руке, которая уже почти достигла той степени выделки, которая у него называется «готовый лук», я догадываюсь, что это Иштван, потому что выглядит он еще хуже меня — настоящее лесное чудовище, о которых он мне рассказывал во время поездки к тетке Магде. Леший или кто там еще был? Мне становится так смешно, как не бывало даже на ярмарочных балаганных представлениях — я падаю на колени, хватаюсь за живот и долго хохочу, катаясь по земле. Тесак вываливается из рукава и несколько раз я натыкаюсь на него, набивая синяки на боках.
— Между прочим, высокая госпожа, мне было очень больно, — жалуется Сиде горемыка.
Но остроухая остается безучастна к его словам, а у меня вскоре проходит припадок веселья. Я лежу недвижимо, опять распластавшись по земле, и по щекам текут слезы. Непонятно от чего.
— Прости, дружище, я не знал, что Анку сыты и не захотят убивать людей, — говорю ему, всхлипывая.
— Да кто такие эти Анку?! — возмущенно орет Иштван. — Я только и слышу: «Анку, Анку, Анку»! И ни черта не понимаю! У меня уже было готово несколько стрел, я бы мог…
— Нам пора, человек Одон, — не замечая его воплей, заявляет Сида. — Нужно раздобыть лошадь, а лучше две или три. От земель Нуаду до владений Динт, где сейчас нас ждет Морриг, верная седьмица пути, нужно спешить. Деревня есть там, — она вытягивает свою длинную руку и тут Иштван впервые замечает ее шесть пальцев, лишние суставы, цвет волос и новые черты лица.
— Госпожа…, - он хватает себя ладонью за раскрывшийся рот, — госпожа! Что они с тобой сделали?
Я лезу в карман за оловом, высыпаю всю наличность в руку и считаю — хватит ли на завалящего лошака, не говоря уже о трех?
— Госпожа, — голосит межу тем Иштван, потрясая своим луком, — скажи мне, куда направились эти гнусные колдуны, я клянусь тебе, что заставлю этих червяков вернуть тебе твою красоту!
Я хлопаю его по плечу:
— Кажется, дружище, настала пора объяснить тебе, во что ты вляпался. А пока я буду открывать ему глаза на жизнь, веди нас, Хине, к деревне, попробуем раздобыть какую-нибудь скотинку.
До самой деревенской околицы я рассказываю Иштвану историю своего мира в том варианте, что знают все его жители. Без разделения кровососов на Туату и Анку. Ведь рассказывать ему правду нельзя — это верный способ лишиться его чудесного дара! И поэтому Хине-Тепу стала в моей легенде заколдованной алфур, расколдовать которую можно только убив злую волшебницу из Анку — фею Морриг. Чем мы и собираемся заняться в ближайшее время. Сам же я называюсь ее верным другом, единственным, кто отважился помочь несчастной Сиде в борьбе со злыми чарами ненавистной Морриг.
Иштвану сказка нравится, он уточняет детали об Анку, о здешних порядках, но не выказывает испуга или боязни и готов сражаться за возвращение «Высокой госпоже» ее прежнего прекрасного облика. Экий тупень! Хотя наш деревенский староста Кристиан, побывавший в молодости в таких далеких далеках, куда не всякий благородный заберется, говорил, что чужеземцы часто воспринимают человека, плохо знающего их язык, за дурака и тем самым совершают большую ошибку. Наверное, я тоже поддался такому неверному образу мыслей и тоже ошибаюсь, но, Святые Духи! — как же Иштван все-таки глуп, ведь его все время его тянет на подвиги!
Хине-Тепу, идущая впереди, изредка удивленно хмыкает, удивляясь полету моей лживой мысли, но сама ничего добавлять не спешит — ей безразлична судьба глупого мальчишки, и на его помощь она особо не рассчитывает. Вся ее надежда связана со мной и Эоль-Сег.
А еще мне очень интересно, почему Анку Нуаду даже не стали требовать от меня документов.
  
Глава 10
 
В которой Иштван обзаводится нормальным оружием и впервые встречается с кровососом Анку…
 
Деревенька оказалась не свободной, как наш Римон, а арендаторской, и принадлежала хозяину того самого замка, что маячил в отдалении. Почти все жители держали землю в аренде на разных условиях — кто-то пожизненно, кто-то с правом наследования, а некоторые так и всего на пяток сезонов, продляя свои отношения с нобилем, когда подходил срок. Убогое поселение из крестьян, дворов в тридцать, не могло похвастать большими доходами, близостью к торговым дорогам и поэтому здесь нет даже завалящего трактира. Сюда даже Анку редко наведываются, поджидая тех, чей срок пришел, в замке. Наш Римон выглядел бы по сравнению с этой дырой полноценным городом — делаю я напрашивающийся выход и мысленно машу рукой вслед мечте раздобыть здесь ненужного для работы коня. В таком хозяйстве даже собак иногда в плуг запрягают, а уж кони-то все при деле.
Из тех, кто не зависит от воли хозяина земли, в деревне проживают всего трое: одноногий священник, прибившийся к селу лет восемь назад и выпросивший у хозяина четвертушку десятины под жилье, ставшее одновременно храмом, и огород при нем, и кузнец с помощником, недавно выкупивший участок под дом и кузню. Да иногда приезжает лоточник с городскими товарами. Здесь даже охотников нет — потому что охотиться негде, ведь все леса принадлежат нобилю, а за браконьерство староста наказывает усекновением пальцев и рук.
Все это нам рассказывает словоохотливый рыжий мальчишка лет двенадцати, выгоняющий гусей за околицу. У него лицо перевязано грязной тряпкой и видна распухшая щека — видимо, болеет зубами. Он часто боязливо зыркает глазами в сторону закутанной в свою невообразимую хламиду Хине-Тепу, но ему так хочется поделиться знанием и последними новостями с вновьприбывшими ушами, что остановить свой язык он никак не может. Сначала он побаивается и нас с Иштваном — ведь наши морды с коркой грязи на них — мало похожи на человеческие лица, но постепенно привыкает и даже не спрашивает ни о чем — сам спешит рассказать все, что ему известно. Его шепелявую речь довольно трудно разобрать, но он не стесняется повторяться и постепенно картина становится ясна.
— А кузнец живет вон там, — он показывает направление струганной палкой, обработанной самую малость чуть хуже, чем «лук» у Иштвана. — Только он, наверное, еще не проснулся. Вчера у Винта двойня родилась, так все старшаки отмечали так, что теперь неделю никто толком работать не станет. Другие-то уже в поле пошли помаленьку, а кузнец очень уж рад был за брата. Его все Золтан зовут — как его папашу, который тоже кузнецом был, пока Эти не прибрали. А папаша его раньше Арпадом назвал. Но все привыкли, что кузнец — это Золтан, вот и этого тоже Золтаном называют. Только этот Золтан супротив старого Золтана как кот против коня — визгу много, а толку чуть. И пьет брагу как воду. Лучше бы его вместо папаши прибрали.
Такое иногда случается в наших краях. Уходит с кровососами большой мастер, а на его место садится его ближайший родственник. Часто неумеха, но других-то нет.
Я настраиваюсь на худшее. Мне дед иногда говорил, что «благородное искусство беспробудного пьянства дается не всякому, а только тому, у кого отменное здоровье и каменные мозги». И если кузнец обладатель именно таких достоинств, то убедить его поработать на меня будет непросто.
  
Теперь я в нашей компании за старшего, потому что никто не знает нравы деревенских обитателей лучше недавнего крестьянина. Хотя, конечно, настоящим крестьянином я стать еще не успел — меня дед больше к торговому ремеслу приучал, видя, что руки мои кривы как русло лесного ручья, а мысли далеки от репы и гороха.
Пока плетемся, грязные и страшные до нужного места, никто более по дороге не встречается — должно быть, как и сказал болеющий зубом малой, все уже в полях. Не видно за кривыми заборами ни лошадей, ни ослов, ни мулов.