О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)
— Ой, извини, я думал там просто вода.
— А там? — я уже подозреваю, что гостеприимная хозяйка и сама была бы не против свести со мной знакомство поближе, и если бы не этот усач…
— А там вино. Неплохое для здешних мест. Не сравнить, конечно, с южными провинциями, но все равно неплохое. — Он замолкает, но видно, что хочет что-то сказать. — Я немного отпил. Где-то на половину оловяшки. Нечаянно.
Я сажусь на край кровати и слежу, как Карел устраивается на полу.
— Карел, дружище, — я не знаю, как мне озвучить свою непростую просьбу и потому мямлю, — здесь такое дело, понимаешь… я не могу тебе предоставить бесплатную ночевку.
Приятель смотрит на меня удивленно:
— Как же так? Ты ведь знал, Одон, что денег у меня нет? Зачем притащил сюда? Перину вот…
Еще бы мне не знать! Готов биться об заклад, что не дай я ему ту пару монет, то уже завтра он занялся бы людоедством!
— Понимаешь, Карел, вот когда мы встретились, ты сказал, проболтался про Болотную Плешь, помнишь?
Он не отвечает, ждет продолжения.
— Расскажи мне, что там было на самом деле, и будем считать это твоей платой за ночевку.
— А иначе? — он весь как-то подбирается, но остается на месте.
— Не знаю, — развожу руками, — правда, не знаю. Наверное, ты все же переночуешь, но я страшно расстроюсь. Буду ворочаться и стонать всю ночь.
Прислушиваюсь к раздающемуся снизу храпу и понимаю, что моя угроза — пустое.
Он беззвучно закатывается в приступе смеха, держится обеими руками за живот и закрывает глаза, в которых становятся видны влажные блестки выступившей влаги. Смеется долго, заразительно, едва не сучит ногами по полу. А мне не смешно.
— Ты забавный парень, приятель, — говорит Карел, когда успокаивается. — Не ожидал я такой простоты. Зачем тебе это?
— Хочу разобраться, как так получилось? Понять — кто такие мы и кто такие Анку? И почему мы не можем их одолеть?
— Ишь ты! — восхищается Карел и садится, обхватывая колени руками. — Зачем тебе это, мальчишка?
Я и в самом деле не знаю, зачем мне это, но желания узнать, прикоснуться к правде, вдруг оказывается так много, что оно сжигает меня. И я знаю, что никто во всем мире не расскажет мне о тех событиях вернее, подробнее и правдивее, чем мой нечаянный друг.
— Не знаю, — говорю ему и в свою очередь прикладываюсь к кувшинчику. — Но очень хочется знать.
Сколько-то времени мы молчим — только огонек в лампе пляшет, отбрасывая трепещущие тени на стену, да слышен исполинский храп перетрудившегося стражника.
— Ладно, Одон, — разрывает наше молчание Карел, — за добро нужно платить добром. Нехорошо выйдет, если тебя, такого молодого, сожрет ненасытное любопытство. Я тебя спасу от такой участи. Я расскажу тебе о Болотной Плеши, но у меня тоже есть два условия. Если ты их примешь, я постараюсь вспомнить все.
— Говори! — я уже готов к любым условиям.
— Ты же знаешь, что я… что мне… в общем, Одон, рассказ мой стоит двадцать монет. Мне неудобно это говорить, но завтра я снова захочу кушать, а память — единственный товар, который у меня сейчас есть. И я хочу получить за нее хоть что-то. Понимаешь?
Я молча достаю свой кошель с теми монетами, что отдал мне незнакомый бакалейщик:
— Одна, две… десять… шестнадцать… двадцать. Забирай. Какое второе условие?
— Никто не должен об этом узнать от тебя. Потому что, если это произойдет, Остроухие решат заняться мною всерьез и меня тогда не спасет ничто. А мне еще хотелось бы немного пожить.
— Конечно, Карел! Это само собой! — горячусь, потому что мне кажется, что уж это-то условие я смогу выполнить не особо напрягаясь.
— Не спеши, — он останавливает мой порыв. — Это очень трудное условие.
— Я сдержу слово, Карел, — решительно обещаю я.
Он испытующе смотрит на меня, долго, пристально, изучая и запоминая:
— Хорошо. Тогда неси что-нибудь промочить горло, — он ловко подхватывает со стола кувшин, выливает в себя остатки и протягивает его мне, — рассказ длинный будет. Не бойся, никого ты сейчас не разбудишь, даже если позовешь сюда циркачей с дудками. Твоя хозяйка и ее храпун мертвецки пьяны. Трезвые так не храпят никогда.
— Да? — мне не верится, что по звуку можно определить степень опьянения человека, но наплевав на предосторожности и манеры, я иду, бегу вниз, в погребок, за еще одним кувшинчиком.
Я спешу, потому что почти уверен, что когда вернусь, то не застану ночного гостя — очень уж грустны были его глаза, когда он ставил передо мной свои условия. Но Карел оказывается благородным и последовательным.
— Принес? Тогда слушай, — говорит он.
История о том, как плохие Анку пришли в мир добрых людей.
— Когда тебе будут говорить, что появились Остроухие двести лет назад — не верь! Случилось это гораздо раньше. Это не они, а мы, люди, пришли на их землю. Их было очень мало в здешних краях. Да вообще повсюду. И очень долго они были добрыми и гостеприимными хозяевами. Таким, каким бывает хозяин овечьего стада — долгие месяцы ухаживает за своими овцами чтобы однажды взять и зарезать!
— И сожрать…
— И сожрать. В общем, в старой Хронике, которую нашел мой прадед в родовом склепе, Остроухие назывались не Анку. Первое имя, под которым их узнали люди, было их собственное название — Туату. И каждый их род, клан, семья назывался Сид. Что стало поначалу вторым именем диковинного народа. В каждом Сиде насчитывалось от трех до пяти Туату, и было этих Сидов во всем нашем королевстве не больше полудюжины. Каждый Сид имел свое собственное имя — Баанва-Сид, Кайз-Сид, Динт-Сид. Были и другие. Не знаю, чем они отличались — о том в хронике не было ни единого слова. Но видимо, чем-то отличались. Они никогда не задерживались подолгу на одном месте, сменяя свои жилища в холмах и горах каждый год, обычно через седьмицу после осеннего равноденствия. В Хронике не говорилось — был ли у них король или какой-нибудь старейшина. Туату предпочитали не пересекаться с другими Сидами, но как-то умудрялись согласовывать свои ежегодные перемещения, не навещая друг друга и не ставя в известность соседние кланы. Там было еще много подробностей, я расскажу главное: народ Сидов, дружелюбный, светлый, бесконечно мудрый; их прикосновение вызывает у человека священный трепет и паралич; их стрелы бьют без промаха и сразу до смерти, даже если поразят руку или ногу; их речи всегда сладки и правдивы; лицезревший Сида становится почти святым. Они живут вечно, и никто никогда не видел ни одного мертвого Туату. Они жили в своих холмах и в горах, их дороги редко пересекались с людскими, но если когда-то такое все же происходило, то разговоров об этом счастливом событии хватало любой деревне не на один год. Им поклонялись, их любили больше чем Святых Духов.
— Разве такое возможно?
— А как еще возможно относиться к тем, кто творит волшбу, не прибегая ни к заклинаниям, ни к порошкам, ни к знакам? Людям казалось — пожелай кто-то из Туату что угодно и тотчас же его желание исполнится! Но слушай дальше. Люди жили рядом с Сидами Туату многие сотни лет и все было тихо и спокойно. Ходили неясные слухи о том, что иногда пропадают молодые мужчины, увлеченные красотой Туату, уходят в холмы и не возвращаются. Но случаи такие были редки и принимались большинством за страшные сказки. Да и мало ли людей пропадает без всяких причин, по своей собственной дурости? Но вот две сотни лет назад все вдруг изменилось! Будто по единому приказу все Сиды вышли к людям, тут-то и началась кровавая бойня!
— Ну, это я знаю! Несколько лет смуты, Анку всех смутьянов загрызли, на престол взошла новая династия, сумевшая договориться с Сидами, и с тех пор они живут вместе с нами.
— Знаешь, да не все! Оказалось, что Туату все-таки смертны! Их можно убить! Только мертвых Туату все равно не бывает, ибо в мгновение смерти их тело сгорает бесследно в лучах солнца. А ночью они бессмертны совсем. Только совсем древние Туату уходят куда-то глубоко в землю.
— И как их можно убить?