Когда меня ты позовешь
Прощались жарко, прощались сладко. Благо, было еще тепло, и влюбленные улизнули на два последних дня на дачу. И теперь уже никто не ковырялся в земле, не занимался ни прополкой, ни сбором урожая, ни строительством дома. Не до того было. Ведь Валера опять уезжал в свою далекую Москву на нескончаемых девять месяцев! А потому два дня превратились в одну сплошную сиесту. Сладкую, знойную. И в то же время горькую, тяжелую. Разлучную.
И опять пошли письма. Письма, письма… У Кристины их собралась уже почти полная коробка из-под итальянских туфель. Собирала кропотливо, тщательно, даже нумеровала, чтобы легче было перечитывать их роман в переписке, чтобы все лежали по порядку, чтобы не путались и не терялись.
И вдруг все прекратилось. Именно вдруг, совершенно неожиданно и без повода, а потому особенно страшно. Вместо очередного письма Кристина получила телеграмму…
Да еще какую! Да еще как! В страшном сне такого не увидишь! Пришла с работы домой, и тут звонок в дверь. На пороге соседка, Валентина. Жила она в их доме не так давно — всего-то года полтора назад муж привез ее из деревни в город. Однако за эти полтора года Валентина в городе освоилась, со всеми соседями раззнакомилась, все про всех разузнала. Еще бы — натура-то деревенская, там ведь положено все про всех знать. И угораздило же почтальоншу вручить телеграмму именно ей!
Вообще-то положено доставлять корреспонденцию в руки адресата. Но во Владивостоке все не как у людей. Это совершенно особенный город, со своим уставом. Как государство в государстве. И сколько Кристина себя помнила, никогда телеграммы не доставлялись в руки адресату, а только в почтовый ящик вместе с газетами. Тут же по закону подлости бестолковому работнику почты пришла в голову "замечательная" идея оставить незапечатанную телеграмму соседям отсутствующего адресата! И стоит ли сомневаться, что Валентина уже сунула свой прелестный носик в чужую тайну? Ведь в глазах ее сияло такое торжество, такая радостная улыбка плескалась на простеньком деревенском рябеньком личике!
Телеграмма — это всегда страшно. Если только не ко дню рождения. А до Кристининого дня рождения было еще очень далеко… Уже предчувствуя беду, она поблагодарила соседку и закрыла дверь перед ее любопытным носом. Дрожащими руками развернула телеграмму и прочла, еще не понимая страшного смысла: "Достала любовью. Когда успела полюбить или это последний шанс?" И подпись: "Валерий Чернышев". Не "Валерик", как он обычно подписывал письма, а именно "Валерий Чернышев", официально и предельно четко. На всякий случай. Чтобы не перепутала. Чтобы не терялась в догадках — кого же это она так достала своею любовью?!
Телеграмма обожгла. Больно было даже физически, что уж говорить о душевных муках?! Особенно больно было оттого, что обидел ведь на ровном месте, ни за что, ни про что. Ведь всего лишь два месяца назад все было так здорово, все было так предельно замечательно, что Кристина завидовала сама себе. И ведь расстались они очень тепло, и Чернышев смотрел на Кристину в аэропорту с такой тоской в глазах, ведь точно так же не желал этой разлуки, как и сама Кристина! А потом были письма. И ни в одном из них Кристина не уловила и намека на Валеркино недовольство. И вдруг, как гром среди ясного неба — телеграмма. "Достала любовью. Когда успела полюбить или это последний шанс?" Предельно жестокая телеграмма. Хлесткая, как пощечина. Обидная. Незаслуженно обидная. Что значит "Достала любовью"? В смысле — надоела? Пристала со своей любовью, как банный лист к известному месту? Достала своими письмами? Или позволила себе в них что-то лишнее? Быть может, Кристине тоже нужно было писать только на отвлеченные темы, рассказывать, как дела на заводе, в цехе? Да разве Валерке это было бы интересно? Разве это было бы ему более интересно, чем ее любовь?!
А что значит "последний шанс"? Это у нее-то последний шанс?! В Кристинины-то двадцать два года?! И уже последний шанс выйти замуж?! Что за абсурд?! Что за глупость?! Что за бред?! Ну почему, почему "последний шанс"? Ведь даже если она на самом деле перегнула палку со своей любовью, если она надоела Валерке, то причем тут последний шанс?! А главное — за что?!!
За что?! Главный вопрос, не находящий ответа: за что, Валерка?! Почему? Зачем? Зачем так жестоко?! Ведь даже если нашел Кристине замену — конечно, в том театральном одни красотки, разве обыкновенная, в принципе, Кристина с ними сравнится? Но даже если нашел ей замену — зачем же так больно хлестать ее по щекам?! За что?!
Хуже всего было то, что телеграмму получила не сама Кристина. А еще хуже, буквально самое отвратительное стечение обстоятельств, что любопытная сверх всякой меры Валентина была не только соседкой, но и — о ужас! — сотрудницей Кристины, трудилась в том же инструментальном цехе завода "Радиоприбор". Стоит ли говорить, что уже на следующий день весь цех знал о телеграмме?!
Больно, тоскливо. И погода, как по закону подлости, испортилась: конец октября, позднее Владивостокское бабье лето закончилось, и зарядили дожди. Еще и время перевели на час, и темнеть стало совсем рано. А отсутствие солнечного света очень сильно сказывается на самочувствии особо чувствительных натур. Кристина к особо чувствительным обычно не принадлежала, но теперь, после обрушившейся на нее беды, очень тяжело переносила постоянный сумрак. И почему-то буквально каждую секундочку всем своим существом ощущала дикое одиночество, страшное и абсолютное. Даже на работе, когда вокруг толклась масса народу. Даже по дороге домой. Даже дома, пытаясь принимать участие в обсуждении семейных проблем, Кристина все равно оставалась одинокой. Страшно, безысходно, болезненно одинокой…
А через четыре дня после страшной телеграммы пришло письмо. Как ни в чем ни бывало, мало чем отличающееся от остальных. И уж подписанное, как и положено, просто "Валерик". У Кристины буквально руки затряслись, когда оно выпало из сложенной газеты. Надеялась, что он одумался, что в письме содержатся извинения за дурацкий поступок. Ан нет, ничуть ни бывало. Потом поняла — письмо он отправил раньше, чем телеграмму — вот и весь секрет. Однако это не давало ответа на главный вопрос: за что, почему? То есть человек пишет нормальное письмо любимой девушке, а назавтра отправляет жуткую телеграмму? Где логика? Что могло произойти за один день? Что могло столь кардинальным образом изменить Валеркино отношение к Кристине?!
Естественно, она не стала отвечать на это письмо. Зачем? Ведь уже после этого письма Чернышев высказался максимально внятно: "Достала любовью"! Достала, она его достала своею любовью, переборщила с телячьими нежностями. И нет больше никакой необходимости отвечать. Жалко только, что мама буквально неделю назад закупила целую пачку конвертов, целых пятьдесят штук. Что ж теперь, солить их, что ли?
Насмешливые взгляды соседей и сотрудников душили в самом буквальном смысле. Кристина задыхалась, не могла распрямить спину, плечи. Впервые в жизни захотелось стать незаметной, прозрачной, чтобы люди глядели сквозь нее и даже не замечали. Вот это был бы для нее самый идеальный вариант. Но они смотрели не мимо, они смотрели прямо на нее, прямо в глаза. И улыбались. Кто во весь рот, кто лишь чуть-чуть, пытаясь скрыть патологическую радость от боли ближнего своего. Одни просто улыбались, другие усмехались, третьи откровенно насмешничали. Даже находили вполне позволительным для себя спросить в присутствии кучи свидетелей:
— Ну что, Кристина, как там твой москвич поживает? Скоро тебя заберет? Или москвичку себе заимел?
И через месяц после начала этой нескончаемой пытки Кристина не выдержала и уволилась. И как раз тогда и пришло второе письмо. И снова ни словечка о телеграмме, словно бы ее и не было. Только озабоченность: почему же это она ему не ответила? Ишь, заботливый какой! Волновался, уж не заболела ли она, не попала ли под машину. Ну зачем, зачем он его написал?! Уж если решил поставить точку — ставь! И не превращай ее в многоточие! А если вдруг передумал — так покайся, попроси прощения, извинись, объясни, что бес попутал, что просто было дурное настроение, или же был откровенно нетрезв. Ну хоть бы что-нибудь напиши, хоть как-то объясни! Пусть не очень логично, пусть недостаточно оправданно, но только не делай вид, что ее не было, этой проклятой телеграммы!