Оленья кавалерия. Очерки о русских первопроходцах

Посольство Николая Спафария ехало в Пекин как раз в тот момент, когда на юге Китая вспыхнуло последнее яростное сопротивление маньчжурским завоевателям. Восставшие ханьцы тогда, действительно, одержали несколько побед над маньчжурскими войсками и отбили у захватчиков шесть провинций страны из пятнадцати, при том самых населённых и богатых. В 1675–1676 годах власть маньчжуров над Поднебесной реально висела на волоске – было достаточно ещё небольшого удара по маньчжурской империи, чтобы она рухнула как карточный домик.
  
Такой соломинкой, ломающей хребет верблюду, могла стать для маньчжурского Пекина открытая война с Россией – к тому времени неурегулированный вопрос с границей в Приамурье породил тянувшийся уже четверть века вялотекущий конфликт наших первопроходцев с маньчжурскими соседями. Но ни Москва, ни Пекин войны не хотели, обоим государствам срочно требовалась спокойная общая граница – маньчжурам, чтобы, не отвлекаясь, завершить наконец покорение богатых земель к югу от Янцзы, а русским, чтобы бросить все силы первопроходцев на окончательное освоение изобильных драгоценными мехами пространств на севере Дальнего Востока.
«Проведать всякими мерами, будет ли впредь у царского величества с китайским богдыханом дружба и любовь…» – именно так в 1675 году бояре в Москве сформулировали цель посольства Николая Спафария в Пекин к маньчжурскому императору-«богдыхану». И российский посол, прибыв в чужую столицу, всеми силами старался установить мирные отношения с дальневосточным соседом. Но вот у единственного «толмача» посольства – «никанского» китайца, давно ставшего сибирским казаком – цель вдруг оказалась абсолютно противоположной…
 Посол с отрезанным носом
На землях Китая посол Спафарий в сложных переговорах провёл более года. В Пекин он прибыл через 16 месяцев после выезда из Москвы – на исходе мая 1676 года. Современную столицу Китая русские люди XVII века чаще называли не привычным нам именем, а «Ханбалыком» – именно так именовали этот город в эпоху великой империи потомков Чингисхана, которые некогда объединяли в своих границах одновременно и Русь, и Китай. Посол Спафарий, прибыв в Пекин, подражая маньчжурскому и северокитайскому произношению, называл эту столицу «город Пежин».
Спафарий обратил внимание, что маньчжуры явно третировали его переводчика, а тот в свою очередь предпочитал общаться не с новыми владыками Китая, а с этническими ханьцами, своими соплеменниками. Как позднее рассказывал сам Спафарий: «Толмача богдойские люди не любили, потому что он с холопами их, с никанцами, водился, он сам породою никанец же. А ныне война великая меж богдойцами и никанцами, и была ненависть на него от них…»
Впрочем, российский посол, как опытный психолог и дипломат, заметил не только это. «И толмач мне будто со страхом говорил, что слышал он подлинно от людей боярина китайского, что тот посылал к монгольским князьям, чтоб они собрали войска и пришли на нас внезапно, чтоб нас всех убить, оттого что по мысли богдойской мы якобы к ним пришли с обманом и будто бы мы лазутчики в их государстве, а за нами идут де войска, и хотим их государство завоевать…» – так передавал в Москву посол Спафарий рассказы своего переводчика.
Однако Николай Гаврилович Спафарий, он же Николае Милеску-Спэтару, был слишком опытным и храбрым человеком, чтобы сразу поверить и с ходу испугаться страшных слов своего переводчика. Дальний потомок византийских императоров, он родился в семье бояр Молдавии, завоёванной тогда турками, и воспитывался при дворе османского султана, затем учился в лучших университетах Западной Европы.
Спафарий сам был опытным интриганом, когда-то он участвовал в заговоре против турецкого наместника Молдавии, за что ему отрезали нос. Однако заговорщик не только выжил, но и сумел спастись. Бежав в Германию, он даже сделал себе одну из первых в Европе успешных пластических операций. В жизни Спафария было еще немало приключений, пока по рекомендации иерусалимского патриарха он не был принят в Россию на дипломатическую службу – благо человек со столь бурной биографией имел не только аристократическое происхождение, но и знал девять языков.
Спафарий был уникален не только знаниями или пришитым носом – три с половиной столетия назад он умудрился побывать на аудиенции и у французского «короля-солнца» Людовика XIV, и у маньчжуро-китайского императора Канси. География его дипломатических миссий для той эпохи поразительна – Стамбул, Париж, Стокгольм, Пекин. Для людей тех веков проехаться из Парижа, через Москву в Пекин – это так же необычно и поразительно, как для наших современников, наверное, пролететь от Венеры до Марса с пересадкой на Луне…
Одним словом, российский посол в Пекине был умён, бит жизнь и очень опытен. Даже не зная ни маньчжурского, ни китайского языков, он сумел разгадать интриги своего переводчика. В свите посла нашлись сибирские казаки, знающие монгольское наречие, а сам Спафарий блестяще знал латынь. Среди маньчжуров тоже имелись знатоки монгольского, а в Пекине жили несколько европейских монахов-миссионеров, владеющих и латынью, и китайским языком. В итоге Николай Спафарий всё же сумел и без своего «толмача-никаниченина» объясниться с маньчжурскими «боярами» и выяснить, что переводчик пугал не только его.
 «Чтоб на очной ставке толмача уличить…»
Как позднее вспоминал сам Спафарий: «Мой толмач начал дружить с людьми богдойских бояр и не пооднажды им говорил, что те, которые пришли к вам с посольством из Руси, не ищут дружбы и любви, а ищут де государства вашего и голов ваших, потому что они пришли к вам будто с посольством, чтоб вас обмануть, а за ними идёт войско сто тысяч и только ожидает знака, и тотчас будет здесь и станет рубить и разорять, а пищали и у людей посла все готовы и заряжены, чтоб и они почали вас убивать…»
То есть переводчик-китаец пугал русских, что якобы на них хотят напасть маньчжуры, а маньчжуров, в свою очередь, стращал угрозой со стороны России – что посол якобы выполняет роль лазутчика и готовит атаку на Пекин. Цель таких интриг была очевидна – любым способом спровоцировать конфликт и войну между русским царством и маньчжурской империей. Окажись у Спафария меньше опыта, будь его закалённые былыми приключениями нервы не столь крепки – и план китайского «толмача» мог бы вполне успешно реализоваться. В тех условиях любой инцидент с посольством мог стать поводом к войне.
Мотивы столь рискованных, откровенно самоубийственных действий посольского переводчика вполне понятны и спустя три с лишним столетия. Даже приняв православие, став «казаком Тимофеем Ивановым», прожив большую часть жизни в России, бывший «никанский мужик» не перестал быть китайцем. Наверняка у него осталась в нашей стране семья, возможно, и дети. Но вернувшись спустя десятилетия к родным землям, услышав вновь родную речь, пообщавшись с порабощёнными маньчжурами соплеменниками, он не смог остаться равнодушным к судьбам своего отечества.
Ведь посольство Спафария прибыло в Пекин в те дни, когда на юге Китая вовсю бушевало антиманьчжурское восстание. Прожив два десятилетия среди казаков, «Иванов никанской породы» хорошо представлял боеспособность русских. Он понял, что единственным шансом на успех для антиманьчжурского восстания его соплеменников станет война России против маньчжуров. Такую войну могли гарантировать репрессии пекинских властей против нашего посольства – вот «толмач» и стал изо всех сил тайно стравливать русского посла и маньчжурские власти.
  
Хитроумный посол Николай Спафарий в те дни, перед лицом потрясённых маньчжурских «бояр», вынужден был провести целое следствие. «И я тотчас послал за тем толмачом, чтоб на очной ставке его уличить, – вспоминал позднее Спафарий, – И расспрашивал его при богдойских боярах, говорил ли им такие речи или нет. И он говорил, что такие им речи говорил нарочно… И я его расспрашивал, от себя ли он те речи вымыслил или его кто научил. И он сказал, что от себя говорил…»