Лёнька. Украденное детство
– Эта мелкая мразь еще и кусается! – орал немец и тянул за собой упирающуюся изо всех сил девчонку.
– Давай, давай, Отто, тащи ее сюда! Мы сейчас всех этих скотов призовем к ответу. Этот щенок тоже вырывается и брыкается! – кричал тот, что нес полузадушенного Лёньку.
Он уже подошел к крыльцу и с силой швырнул мальчишку на землю. От такого броска и удара спиной у него остановилось дыхание и потемнело в глазах. Он не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, только сипел и дрожал, задыхаясь от боли. Акулина пыталась помочь сыну, но ее грубо одернул и пнул ногой сопровождавший немец:
– Ты куда? Стоять! – И обращаясь к тому, что бросил Лёньку, продолжил объяснять: – Надо собрать всех. Комендант сказал, что тех, кто может держать в руках кирку и лопату, отправим на работы. В лагеря. Остальных зачистим. До конца недели с этой деревней будет покончено. Слишком много проблем от этих тварей.
– Это точно! Мы их освободили от коммунистов и жидов, а они нас обворовывают, поджигают, неблагодарные варвары! А-а-а-а-ах ты ж, гадина! – неожиданно заорал тот, кого называли Отто, и отдернул руку, в которую впилась зубами растрепанная Танька.
Он тут же перехватил ее за горло и с силой рванул вверх. От такого рывка девочка потеряла равновесие и полетела через голову наземь, а с ее худой шеи сорвался медальончик, подаренный Лёнькой. В эту же секунду из пыли вскочил лежавший почти без движения парень и со всего размаху ударил головой здоровяка Отто в пах. Немец охнул, выпучил глаза и согнулся пополам, ловя ртом воздух и руками равновесие. Не справившись с пронизавшей его болью, он пошатнулся и сам повалился как сбитый сноп на дорогу, зажимая руками пораженное место. К внезапно ожившему и бросившемуся в атаку Лёньке бежали сразу трое: его захватчик, конвойный матери и сама Акулина. Немцы подхватили его сразу с двух сторон, но он все же успел выцепить из дорожной пыли слетевший с шеи девчонки кулон и сунуть его за щеку. Фашисты повалили его на землю и прижали ногами руки. Один из них попытался с силой разжать стиснутые зубы парня, но лишь приоткрыв его рот, тут же в замешательстве отшатнулся и принялся вытирать руки:
– Смотри, Йохан! Мальчишка чем-то болен. У него черные зубы и вся пасть. Даже слюна черная! Лучше его пристрелить.
– Погоди! Убить успеем всегда. Тащи его к доктору! Надо понять, что это за болезнь у него. А то сейчас убьешь, а потом не поймем от чего лечиться. Зови майора! Пусть осмотрит его сперва. А потом уже… – резонно остановил его напарник.
Увлекшись обсуждением Лёнькиной судьбы, немцы ослабили хватку и держали его за одну руку и шею. Они отвернулись от девчонки, также лежавшей в дорожной пыли позади продолжавшего корчиться подбитого Лёнькой эсэсовца. Девочка глубоко вдохнула и вскочила на ноги. Немцы повернулись, но до нее оставалась несколько метров. И эти два метра решили исход схватки в ее пользу. Тут же Лёнька, который успел переложить свою добычу из черного от ягод ирги рта за пазуху, закричал:
– Беги, Танька! Беги! К Бездону! Там наши в Павликовой сторожке у Настасьиной трясины! Помнишь, где мы с тобой шалаш строили прошлым летом! Туда беги! Там наши…
Он не успел договорить, получив увесистый удар прикладом. Сознание замутилось, все поплыло вокруг… Удары продолжали сыпаться на Лёньку, но к нему бросилась мать и своим телом, принимая пинки и побои, пыталась защитить его.
Воспользовавшись заминкой и следуя Лёнькиной команде, Танька мчалась во всю мочь от места стычки, больше не сдерживая рыданий. Через считаные секунды она уже скрылась за кустами опушки леса и бежала дальше и дальше прочь от родной деревни, превратившейся в место пыток, унижений, казней, страха и боли. Она хорошо помнила, как прошлой осенью они с Лёнькой ходили в поход по его «заповедным тропам», которые когда-то ему открыл его отец Павлик. Помнила, как строили шалаш возле Настасьиной трясины и как он водил ее к поросшей мхом и вьюном Павликовой сторожке. Туда и лежал ее путь – путь спасения.
* * *– Ну-с, молодой человек, открой рот! Ах, ты ж не понимаешь ни звука по-немецки. Ну что за народ! Варвары, бездельники, воры, вруны и негодяи!
Военный врач майор Герман фон Денгофф осматривал доставленного уже знакомого ему мальчишку. Схватившие его немцы доложили, что у него черная слюна и рот поражен какой-то заразой. На всякий случай врач нацепил марлевую повязку на свои нос и рот и надел перчатки. Стиснув подбородок мальчишки, он металлическим шпателем разжал его зубы и осмотрел темную полость. Брезгливо оттолкнул голову мальчика и резко схватил его за руки. С силой повернул ладонями вверх:
– Смотрите, болваны! Вы его руки видели?
– Никак нет, герр Денгофф! У него в руках ничего не было. Он что-то в рот засунул, когда бросился на Отто, – попытался объяснить эсэсовец.
– Бестолковые болтуны! На руки смотри́те! Видите? Все руки тоже в черных пятнах! Что это значит? – Врач тыкал руками молчавшего Лёньки в лицо солдат по очереди.
– Руки тоже? – хором воскликнули конвоиры, притащившие мальчика. Они в недоумении и с видимым страхом отшатнулись от протянутых к ним рук и переглянулись:
– Значит, он и впрямь болен? Что это за зараза, господин доктор? Черная оспа? Или какая-то страшная русская болезнь?
– Олухи! Идиоты! Какая болезнь?! Он просто жрал ягоды. Вон те, что растут тут на каждом кусте вокруг. Мы их не едим, а эти свиньи жрут все подряд. Протрите свои глаза, недотепы. Он так же опасен, как и эта табуретка. Знаете почему?
– Никак нет, господин офицер! – вновь хором откликнулись здоровяки эсэсовцы.
– Лишь только потому, что они – русские. А что русскому хорошо, то немцу – смерть. Так у них говорится. – Фон Денгофф продемонстрировал отличное знание русской классики, фольклора и ботаники.
– Ну и самое главное… вы хоть понюхали этого мелкого ублюдка? – оглядев здоровенных вояк, усмехнулся военврач.
Солдаты переглянулись и пожали плечами:
– Нет, а зачем? Зачем его обнюхивать? Он что, уже смердит от болезни? Мы ничего вроде не почуяли… Мы ж не сторожевые псы, герр майор. Пусть его собаки лучше нюхают!
– Собаки, значит? А вы что, Белоснежка с Рапунцель? Вы, мои милые фройлян, снова демонстрируете непроходимую и непростительную глупость. Вы – элитные бойцы армии фюрера, а не принцессы! Ваш рейхсфюрер Гиммлер на каждом шагу нахваливает вас, как своих избранных детишек, а вы тут слюни пускаете: «Агу-агу». Вы обязаны быть на голову, нет, на десять голов умнее и выше этих неграмотных скотов! Чтобы пресечь любую подрывную деятельность, любой саботаж и диверсию – ищите, следите, подозревайте, нюхайте, наконец! Нюхайте! – Врач схватил за волосы мальчишку и протянул его голову под нос того, что пререкался с майором. Лёнька стиснул крепче зубы и не пикнул.
Солдат брезгливо двинул ноздрями и отстранился, морща нос.
Майор удовлетворенно кивнул и отпустил Лёньку, так и не проронившего ни звука.
– А! Что? Не нравится? Именно! Воняет, и еще как! Врага всегда выдаст его запах. Почему наши псы так чутко реагируют на этих русских свиней? Потому что все наши служебные собаки – настоящие преданные воины, готовые умереть за каждого из нас. Вот они и есть настоящие дети Генриха Гиммлера, чтоб он здоров был! Поучитесь у них находить врагов! Так вот, от этого мальчишки несет костром. Он просто провонял дымом. Почему, как вы думаете?
Врач по-прежнему крепко держал Лёньку за руку, не ослабляя хватки. Акулину оставили снаружи возле крыльца под присмотром еще одного эсэсовца. Боевики СС по-прежнему не понимали, к чему клонит эскулап, которого они уважали за его обширные знания и достаточно высокий чин, но терпеть не могли за занудство и бесконечные поучения.
– Думаю, потому, что он сидел у огня. Вот так запах дыма к нему и прилип, – резонно заключил один солдат.
– О, браво, мой друг! А где же в деревне жгут костры? Вы видели? Нет? И я не видел. Тем более, что это прямо запрещено приказом коменданта. И что из этого следует? – продолжал свой нескончаемый допрос фон Денгофф.