Лёнька. Украденное детство
Переселенческий лагерь, в котором находились уже несколько дней Лёнька с матерью, не был предназначен для военнопленных, и их здесь не было. Однако по какой-то ошибке или из-за слишком активной перевозки рабов, пленников, заключенных и других категорий наших граждан с востока на запад, в Германию, на станцию прибыл и был разгружен целый состав военнослужащих, еще недавно сражавшихся в рядах Красной армии. Под совместным конвоем эсэсовцев и усташей, под лай и вой двух десятков немецких овчарок их провели строем через весь лагерь и прогнали к злополучному рву за лагерным забором. Женщины прекрасно знали, что всех, кого отправляли в это недоброе место, скорее всего, ждала печальная участь. Даже «похоронные бригады», которые периодически гоняли на очередные погребение и санобработку, каждый раз вполне обоснованно опасались уже никогда не вернуться к своим в землянку.
Акулина тоже побывала в такой группе и, напуганная, еще больше боялась за сына. Она вернула ему губную гармошку, перед этим успев ополоснуть ее в дождевой воде, пока пробиралась с остальными в лагерь из могильного оврага. После чего ее вместе с теми, кто был в той «погребальной команде», выхватили из землянки и отправили в так называемый карцер на десять суток.
Мальчишка снова остался один, все еще не оправившись от травм и сотрясения мозга. Галя и Настя взяли над ним шефство и делились редкими кусочками серого кислого хлеба, который два раза в день раздавали заключенным. Пошли третьи сутки, как мама была арестована и наказана, хотя большинство людей уже потеряли счет дням и неделям немецкого рабского плена. Но именно этот день особо запомнился всем узникам переселенческого лагеря.
Первыми в лагере появились собаки. Точнее – их услышали все заключенные. Они шли на длинных поводках впереди инструкторов и, навострив уши, водили своими крупными черными мордами, беспрерывно рыча и лая. У них был красивый рыже-черный окрас, умные большие глаза и крупные мягкие лапы. Дети восторженно загалдели, встречая добрых животных, издревле преданно служивших людям. Они подбежали вплотную к забору из колючей проволоки и стали протягивать сквозь нее руки, пытаясь погладить собачек. Овчарки, завидев протянутые детские руки, отреагировали моментально, и уже через мгновение три собаки вцепились в ладони, пальцы, запястья несчастных наивных детей. Немцы-собаководы не оттаскивали своих кровожадных, умело натренированных питомцев от кричащих и рыдающих детей. Они равнодушно смотрели на жестокую расправу и лишь перекидывались отдельными фразами:
– Мой раньше всех цапнул этого ублюдка!
– Нет, это моя Гретта отхватила палец у девки!
– Осторожнее, парни! Эти русские ублюдки могут быть заразны для наших собачек. Придется делать уколы.
Под вой и лай собак, слившийся с гоготом и ржанием немецких охранников, с трудом, криками и плачем матери уволокли несчастных покусанных раненых деток от забора, за которым бесновались те, кто должен был защищать и охранять маленьких людей. Но они были натренированы с рождения совсем на другие команды и действия. Все люди в чужой форме, а особенно в лагерной робе, были для этих псов врагами и объектом для убийства. Им разрешалось убивать. Их специально натаскивали, тренировали, обучали: рвать, терзать и уничтожать. Они не различали детей и взрослых. Ярость и злость поощрялись и ценились их хозяевами, и псы это знали и чувствовали.
Как только инструкторы с собаками выстроились вдоль забора в длинный коридор, сквозь него побежали, подгоняемые криками, ударами и даже выстрелами, русские пленные. Собаки отчаянно рвались и бешено заливались, захлебываясь в своей неуемной кровожадности. Перед глазами перепуганных затравленных детей бежали, спотыкаясь, падая, крича, поднимаясь и моля о пощаде, солдаты, их братья и отцы, попавшие в плен. Большинство из них не сдавались, не бросали оружия, не срывали погоны и петлицы, не прятались, а смело, до последнего патрона сражались, брошенные на передовой, окруженные и плененные.
Дети, бывшие с Лёнькой в первом сборном лагере, уже видели, как жестоко и изощренно «развлекаются» немецкие охранники, издеваясь над своими вчерашними противниками, поверженными и обезоруженными, голодными и оборванными, униженными и напуганными. Никто из них не мог дать отпор садистам-охранникам и в лучшем случае принимал муку и смерть, не унижаясь. Вот и сейчас среди бежавших мимо ребячьих взоров людей в изодранной военной форме советских солдат были те, кто останавливался и в полный рост, с криками проклятий в адрес гнавших их садистов, падал под ударами и выстрелами своих беспощадных мучителей. На них набрасывались злобные немецкие псы и безжалостно кромсали их своими жаждущими крови клыками.
Те, кто успевал впиться в пробегавших пленников, рвали куски одежды и мяса, упиваясь льющейся кровью и все больше и больше зверея. Казалось, что эта дикая кровавая экзекуция не закончится никогда. Остервенело лаяли немецкие овчарки; стонали и кричали порванные и укушенные пленные, спешащие пробежать этот адский коридор, чтобы тут же быть отправленными в глубокий овраг; плакали дети; рыдали и выли матери.
Даже открывший окно и куривший возле него лагерфюрер, услыхав эту неимоверную, невыносимую для нормального человеческого слуха жуткую какофонию, поморщился и отошел в глубь кабинета. Он достал с полки картонную коробку и аккуратно открыл ее. Вынул из чехла пластинку «Кольцо нибелунга» [95] Рихарда Вагнера [96]. Бережно, держа двумя пальцами правой руки и двумя левой, дабы не повредить, не поцарапать, поставил ее на свой личный патефон «Telefunken Lido 1938» [97] и заглушил могучей мелодией «Полета валькирий» [98] вопли, крики и лай, несущиеся над вверенным ему лагерем.
Как ни странно, музыку услышали и обитатели за колючей проволокой. Первыми вновь оттопырили и напрягли свои острые уши овчарки и даже прекратили на какое-то время свою кровавую расправу и лай. Над «переселенческим лагерем» разливалась и набирала мощь великая мелодия о богатырской скачке восьми великих воительниц, победивших всех врагов и оглушающих своими победными криками окрестности. Валькирии вели свою кровавую жатву, собирая урожай людских душ.
Глава двадцать шестая
Комиссия
Относительно клеймения советских военнопленных.
Ввиду того, что советские военнопленные при побегах большей частью снимают с себя опознавательные знаки и не могут быть опознаны как военнопленные, в частности как советские военнопленные, приказываю: каждому советскому военнопленному нанести ляписом клеймо на внутренней стороне левого предплечья.
– А я утверждаю, что вы не имеете права так расточительно относиться к столь важным ресурсам! Это не просто ресурсы, это – практически новая нефть! Каждая единица за следующие двадцать-тридцать лет активного использования принесет миллионы марок! Да-да, не улыбайтесь, герр лагерфюрер! А что даст этот ваш овраг? Несколько тонн перегноя, не более. Так вот с перегноем у нас тоже уже все в порядке! Я неделю назад закончил инспекцию в черноземной зоне, в которой мы успешно организовали вывоз торфа и чернозема. И скажу вам, работа идет блестяще! Отменная почва досталась этим свиньям, которые и распорядиться ею не смогли. Всюду запустенье и хилые урожаи. Вот это надо было показывать в агитационных роликах нашего славного министра пропаганды. Вот это! Лучшее доказательство никчемности их коммунистических идей и дурацких колхозов. Не можете хозяйствовать – мы решим этот вопрос! За вас решим. Ха-ха! Не умеете работать – тоже не проблема! Научим, но только теперь у нас. На нашей земле. Так что, мой дорогой гауптштурмфюрер, переусердствовали вы в выбраковке. Переусердствовали. Хотим или нет, но нам придется отправить завтра же пятьсот человек. Да-да, не делайте удивленное лицо, именно пятьсот. Иначе нас с вами ждут неприятности. Программа «ОСТ», запущенная нашим министром по делам восточных оккупированных территорий, разворачивается полным ходом. Мы должны позаботиться о том, чтобы она не останавливалась. Сегодня же надо составить полный список всех отправляемых и каждому выдать жетон и бирку. Вы же знаете, как важно всех учитывать. Давайте через полчаса начнем.