Звездный билет. Апельсины из Марокко. Пора, мой друг, пора

– Разогни, – говорит Юрка.
– Не веришь? Выиграл у одного режиссера.
– У какого же это режиссера? – изумляется Алик. Он постоянно снимается в массовках на «Мосфильме», пишет сценарий и говорит: «У нас, в мире кино».
– У молодого режиссера, – говорит Димка спокойно. – Забыл фамилию.
Я высовываюсь из окна:
– Добрый вечер, джентльмены! Куда собираетесь? На бал или в бильярдную?
  
У Димки падает изо рта сигарета. Мне почему-то хочется немного поиздеваться над ним.
– Виктор, Димка тут загибает, что у режиссера выиграл, – говорит Юрка.
– Конечно, – отвечаю я. – Дима – молодец! Не так просто выиграть в бильярд у режиссера.
– Это смотря у какого, – глубокомысленно замечает Юрка.
– У любого, – говорю я. – Правда, Алик? Что у вас, в мире кино, думают по этому поводу? Легко выиграть у режиссера?
– Практически невозможно, – отвечает Алик.
– А вот Дима выиграл. Горжусь своим младшим братом. Все бы вы были такими.
– Галка идет, – мрачно говорит Димка и тайком показывает мне: «Заткнись!»
Цок-цок-цок. На каблучках-гвоздиках подходит Галина Бодрова, прелестная девица современной конструкции. Мне очень нравится Галинка. Все светлеет вокруг, когда она появляется. По-моему, даже Димкина физиономия светлеет, когда появляется Галя. Когда-то они дрались здесь же, под этими окнами.
– Привет, мальчики! – говорит Галя. – Здравствуйте, Виктор! – машет мне рукой.
Я улыбаюсь ей. Димка смотрит на меня с угрозой. Он боится, что я продолжу разговор о режиссере.
– У миледи новое платье, – говорит Алик.
– Нравится? – Галка делает круг, как манекенщица.
– Это кстати, – говорит Юрка, – мы сегодня в кафе потянемся.
– Нет, – говорит Галя, – мы пойдем в кино. Я хочу посмотреть новую картину «Весенние напевы».
– Ха! – Алик полон пренебрежения. – Очередная штамповка.
– А я хочу ее посмотреть!
– Алька прав, – говорит Димка, – нечего там смотреть. Сплошные напевы. Хоровые напевы, танцы и поцелуйчики.
– А чего тебе еще надо, Дима? – спрашивает Галя и смотрит на него.
– Мне? – Димка смущен. – Что мне надо?
– А тебе что нужно, Алик?
– Мне нужен психологизм, – обрезает Алик.
Мне становится немного жаль Димку. Алик вот твердо знает, что ему нужно. Психологизм ему нужен. А Димка, бедняга, не знает. Особенно когда Галя вот так смотрит на него.
Юрка вынимает из кармана монету:
– Ну что ж. Кинем?
Монета взлетела вверх почти до моего окна.
– Орел! – кричит Галя.
– Решка! – говорит Димка.
Все бросаются к упавшей монете. Галя весело хохочет и хлопает в ладоши. Ничего не поделаешь: фатум! Придется идти смотреть новую кинокомедию «Весенние напевы», штампованную и лишенную психологизма. Я слышу, как Галя тихо говорит Димке: «Тебе не везет в игре», и вижу, как Димка краснеет. Когда они все проходят под арку, я кричу:
– Дима, ты не знаешь фамилии режиссера этой комедии? Как он в смысле…
Димка выскакивает из-под арки и показывает, как он, вернувшись домой, свернет мне шею.
Сегодня суббота. Я повязываю галстук и отправляюсь на свидание с Шурочкой. Шурочка – это моя невеста. Прошу прощения за несовременный термин, но мне нравится это слово – «невеста».
Я замешкался на углу, и теперь приходится пережидать бесконечный поток машин. А Шурочка уже вышла из метро и стоит на другой стороне. Ловлю себя на том, что опять рассматриваю ее. Определенно она мила, эта девушка в узком красном платье. Чрезвычайно мила и одета со вкусом. Я знаю, что, когда мне не захочется рассматривать ее вот так, словно мы чужие, тогда я на ней женюсь. Черт возьми, долго это будет продолжаться? Жизни нет из-за этих машин. Там, на другой стороне, какой-то длинный сопляк осмотрел Шурочку, словно лошадь, и хихикнул. Подошли еще двое. Я побежал через улицу.
Длинный взял Шурочку за руку, и в этот момент я отшвырнул его плечом.
– Пойдем, Витя, – сказала Шурочка, – пойдем.
Я повернулся к парням. У всех троих вместо галстуков висели на шее шнурки, а один был даже с усиками. Мой Димка ни за что не нацепил бы на себя шнурок. Все, что угодно, он может нацепить на себя, но не такую похабную веревочку. Парни смотрели на меня, словно прикидывали, на что я способен. Потом они поскучнели и равнодушно отвернулись.
Мы входим в парк. Я люблю красные дорожки парка, и его аккуратные клумбы, и фонтаны, и лебедей, люблю ходить по аллеям и останавливаться возле киосков, аттракционами пользуюсь изо всех сил и пью пиво, люблю ходить в парк с Шурочкой.
У входа возле столба с репродуктором стоит толпа. Лица у всех какие-то одинаковые.
– Любого агрессора, проникшего на нашу священную, обильно смоченную кровью землю, ждет плачевная участь. Мы имеем в распоряжении достаточно сил и средств для того, чтобы…
Я слушаю голос диктора и смотрю вокруг на лица людей. Потом смотрю вдаль, где на фоне вечернего неба вращается гигантское «колесо обозрения». В шестидесяти четырех кабинках этого колеса сейчас беспечно хохочут и ойкают от притворного страха люди. Из глубины парка несется джазовая музыка, движется колесо, и движется весь наш шарик, начиненный загадочной смесью. Движется парк, и мы движемся, люди в парке. Там мы смеемся, а здесь мы молчим. Соотношение всех этих движений – попробуй разобраться. Джаз и симфония. Вот оно, наше небо, пригодное для фейерверка и для взлета больших ракет.
 
Глава II
 
  Я люблю этот город вязевый.
  Пусть обрюзг он и пусть одрях.
  Золотая дремотная Азия
  Опочила на куполах, —
вспоминаю я, наблюдая бесконечную карусель машин на привокзальной площади. Отсюда, с моста, виден большой кусок этого «вязевого» города. Вокзал еле успевает откачивать людские волны помпами электричек. Автомобилям несть числа. Площадь слепит огнями, неподвижными и мелькающими, а на горизонте исполинские дома мерцают, как строй широкогрудых рыцарей. Дремотная Азия! Поэт, вы не узнаете вашего города. Пойдемте по улицам. Вам немного не по себе? Вам страшно? Я понимаю вас. Я понимаю страх и растерянность приезжих на этих улицах. Мне, может быть, самому бы было страшно, если бы я не любил этот город. Именно этот город, который забыл, что он был когда-то тихим и «вязевым».
– Пойдем, – говорит Борис, – что ты оцепенел? Не люблю я, когда ты так цепенеешь.
Мы спускаемся в метро. В потоке людей идем по длинному кафельному коридору. Навстречу нам другой поток. Если прислушаться, шлепанье сотен шагов по кафельному полу напомнит шум сильного летнего дождя. Обычно мы, москвичи, не слышим этих звуков. Для нас это тишина. Мы реагируем только на резкие раздражители. Я мечтаю о дожде, может быть, поэтому я его и слышу. Он настигает совсем недалеко от дачи, и ты этаким мокрым чучелом вваливаешься на веранду, где пьют чай. Я мечтаю об отпуске.
Мы выходим на нашей станции. Встаем в очередь к газетному киоску, потом – в очередь к табачному киоску. На площадке возле станции, как всегда вечером, полно молодых ребят. Они сидят на барьере и стоят кучками. Усмехаясь, разглядывают выходящих из метро. Девушкам вслед летят реплики, междометия, иногда посвистывание. Лучшее вечернее развлечение – поторчать у метро.
– Посмотри на них, – говорит Борис, – посмотри на их лица. Просто страх берет.
– Брось! – говорю я. – Нормальные московские ребята. Просто выпендриваются друг перед другом, вот и всё.
– Нормальные московские ребята! – восклицает Борис. – Ты считаешь этот сброд нормальными московскими ребятами?
  
– Конечно! Самые обычные ребята.
– Нет, это выродки. Накипь больших городов.
– Ну тебя к черту, Борька! Димку моего ты, надеюсь, знаешь?
– Ну?
– Смею утверждать, что он самый нормальный московский малый. А он тоже часто торчит здесь, и, если бы ты его не знал, не отличил бы от всех. И в его адрес метал бы свои громы и молнии.