Мимо денег

Пожалуй, можно сказать, что все они были детьми святого августа 91-го года, который укрепил во власти царя Бориса; но окончательно их сплотил окаянный октябрь 93-го, когда московская чернь, до того прятавшаяся в норах, вдруг высыпала на улицы, налила бельмы винищем и, собравшись в огромные толпы, попыталась оказать сопротивление мировому порядку. Быдло расстреливали из танков, травили «черемухой», благородные омоновцы месили его сапожищами, а оно все перло и перло, как тесто из квашни. О незабываемые, судьбоносные, переломные дни… Стократно прав великий Булат, тонко выразивший чувства всех прогрессивно мыслящих граждан, которые испытывали истинное наслаждение, наблюдая, как варится в Борькиных чугунках кровавая каша; но ведь и страх никуда не делся, этот жуткий, первобытный страх перед возможным (все-таки возможным!) возвращением варвара, для которого нет ничего святого, включая и частную собственность. Однажды разум восторжествовал и голодную толпу размазали по стенкам, разогнали обратно в норы, но где гарантия?..
  
Ужин был позади, гости, в ожидании обещанной иллюминации и еще каких-то сюрпризов, небольшими группками разбрелись по парку, прогуливались, скапливались возле многочисленных столов, накрытых под навесами возле бассейна. Между гостями шныряли девушки-официантки в купальниках, все поголовно топ-модели. Поверх деревьев лилась изысканная музыка, исполняемая оркестром Большого театра, спрятанным в специально акустированном павильоне. Теплый августовский вечер благоволил празднику, насыщая воздух легкой цветочной прохладой. Из зарослей кустарников и со стороны яблоневого сада то тут, то там доносились истошные женские вопли и гулкий хохот подвыпивших мужчин — это некоторые из гостей, те, кто помоложе, предавались невинным пастушеским забавам. На роскошном юбилее никто не должен остаться обделенным. Таково желание хозяина, о котором он объявил в своей застольной речи.
Сам Трихополов, обособясь в беседке, увитой диким виноградом, неспешно беседовал с седовласым Энтони Джонсоном, почетным гражданином Техаса. Их связывали давние отношения, мистер Энтони был одним из немногочисленных западных бизнесменов, которые начали вкладывать деньги в Россию еще при меченом Горби и продолжали это делать доныне, несмотря на все разочарования. Старик верил в светлое будущее россиянского бизнеса, хотя бы потому, что увяз в нем крепко. У себя на родине он со своим концерном «Балтимор» входил маленькой составной частью в империю Гейтса и, доживя до преклонных лет, все еще таил надежду вырваться из-под могущественной опеки. Илья Борисович по мере сил укреплял, поддерживал в нем эту надежду. Простодушный старик, возможно, по причине старческого слабоумия, усиливающегося от визита к визиту, с восторгом внимал завиральным идеям Микки Мауса. Особенно почему-то воодушевлялся, когда слушал рассказы о том, как они будут делить огромные дикие территории между Уралом и Дальним Востоком, одаривая лакомыми кусками лишь тех, кто оставался верен финансовому братству в самые трудные времена и не предавал побратимов ради миски чечевичной похлебки. Энтони Джонсон понятия не имел, что такое чечевичная похлебка, но блаженно улыбался и облизывался. «Был у россиян в каком-то давнем веке ученый богослов по имени Михайло Ломоносов, — рассказывал, тараща лиловые глаза, Трихополов. — Выходец из самых низов, но оказался провидцем. Говорил, наши богатства Сибирью прирастать будут. Так оно и выйдет, драгоценный мой друг Энтони!»
Сегодняшняя встреча с американцем была для Трихополова знаковой и важной. Потому и подгадал ее к юбилею, на котором мистер Энтони мог собственными глазами убедиться в прочности положения и влиятельности Трихополова. Еще бы! Застольные речи гостей (а это все были далеко не пешки в россиянском сообществе) звучали как слаженный гимн его могуществу. Знаменитые рыночные министры, банкиры и с пяток олигархов не просто выражали Трихополову дань уважения, поздравляя с днем рождения, но рапортовали о бесконечной личной преданности и делали это, фигурально говоря, почти коленопреклоненно. Получилась лишь одна накладка: не удалось вытянуть на юбилей президента, зато его личный представитель прямо за столом вручил Трихополову звезду героя России и зачитал душевное поздравление с признанием его заслуг перед отечеством.
После обильного застолья Энтони Джонсон разомлел, его маленькие голубенькие глазки ежесекундно жалобно смаргивали, из них сочилась бледная старческая жижа, но с побагровевшей физиономии не сходила вымученная приветливая улыбка. Чисто американский, как полагал Трихополов, феномен: демонстрировать свою жизнеспособность до потери пульса. Беседу вели на английском, которым Микки, естественно, владел в совершенстве, как и большинство собравшихся, отчего временами у выживающего из ума американца случались провалы сознания и он представлял, что находится где-то на уютной техасской лужайке. Он сделал Трихополову изящный комплимент: оказывается, многие его соотечественники до сих пор считают Россию дикой, невежественной страной, где по улицам бродят медведи, а на самом деле россияне, и он первый тому свидетель, совершили огромный культурный прорыв в мировую цивилизацию. В подтверждение привел забавный пример, как какой-то нищий возле отеля обратился к нему за милостыней на чистейшем английском языке.
— То ли еще будет, — усмехнулся Трихополов. — Парламент готовит закон об образовании. Скоро в московских школах преподавать начнут по-английски. И по штатовским учебникам.
— Однако, — старик хитро сощурился, — я слышал, ваш уважаемый президент тяготеет к пангерманским духовным ценностям?
— Ничего подобного, — возразил Микки. — Это у него наносное, от прежнего режима. В душе, уверяю, он такой же американец, как мы с вами.
Он решил, что пора перейти к делу: в полусонном состоянии старик податлив, как воск. Выставив из беседки двух юных полуголых массажисток, прилепившихся к американцу с боков, важно изрек:
— Позволь, дружище Энтони, преподнести небольшой подарок. От чистого сердца! — Трихополов извлек из-за ширмочки кожаную папочку с золоченой застежкой.
— Что такое, Ильюша? Долговые расписки? Новый Уголовный кодекс? — пошутил мистер Энтони, принимая папку, но не спеша заглядывать внутрь.
Трихополов хохотнул, оценив шутку.
— Бери выше, дружище. Фирма «Токсинор». Помнишь, мы обсуждали? Она твоя. Остались кое-какие формальности, надеюсь, твои парни с этим справятся.
Американец напряг память, отчего по восковому лбу пролегли глубокие продольные бороздки.
— Ах да! Конечно, помню. Торговля недвижимостью и прочее… Спасибо, Ильюша, тронут. Ты уверен, что мне это нужно?
— У нас говорят, дареному коню в зубы не смотрят… Через «Токсинор» можно провести любую сделку. На вполне законных основаниях. Образно говоря, через это игольное ушко при определенных обстоятельствах пролезет целый континент. И никто об этом не узнает.
— Почему никто не должен знать?
Трихополов скрыл моментально вспыхнувшее раздражение: иногда старику приходилось, как невменяемому, по нескольку раз разжевывать очевидные вещи, при этом невозможно было понять, когда тот валял дурака, а когда у него в башке действительно заклинивало.
— Специфика российского бизнеса, сэр. Игра только на опережение. Мы должны оформить большинство контрактов до того, как парламент утвердит закон о продаже земли. Это осуществимо лишь через посреднические фирмы вроде «Токсинора». Не стоит выдумывать велосипед. Обычная практика. В принципе «Токсинор» с его размахом — это золотое дно. Пришлось попотеть, чтобы отбить его у конкурентов.
  
В следующее мгновение Энтони Джонсон доказал, что если он и находится в умственном распаде, то далеко не в окончательном.
— Старина Джо Смайлз, кажется, имел дело именно с «Токсинором», не так ли, Ильюша?
— Вы знали Смайлза?
— Немного, совсем немного… Ужасная трагедия… Это был святой человек. Больше того, джентльмен. Если вы понимаете, Ильюша, о чем я говорю.
Трихополов не выглядел растерянным.