Мимо денег
Новые времена, иные песни. Самым трудным оказалось одно из главных требований: придать передаче этакий полузабытый лапотный запашок. Чтобы легче преодолеть психологический барьер, послали в дальнюю командировку двух молодых сотрудников, Сэма и Грэма, и те привезли из Калужских дебрей фольклорный ансамбль «Алевтина Демьяновна», но именно этот эксперимент окончился плачевно. Два пожилых заслуженных писателя, отлично зарекомендовавших себя на перелицовке мыльных опер, едва услышав звуки первобытного шлягера: «Эх, дубинушка, ухнем!» — натурально спятили и покусали сидящего неподалеку талантливого режиссера-авангардиста Сидора Ивановича Каца. Ансамбль вернули в лес, писателей поместили в клинику, а звуковым фоном пустили записи Шаляпина вперемежку с Мадонной, что, как впоследствии выяснилось, было гениальным решением. Идеологическая установка для «народных шоу» (тоже подсказанная Трихополовым, хотя Волкодав намекал, что это его собственная мысль — даже смешно!) заключалась в том, что россиянин истосковался по образу положительного героя с национальной закваской. То есть не какого-нибудь голубого берета, или американского бандюги в духе Тарантино, или неустрашимого робота-полицейского, а своего же собственного, живущего по соседству мужика-бизнесмена. Или разбитной деревенской доярки, сделавшей головокружительную карьеру в ночном стриптиз-баре. Или, на худой конец, немногословного московского бычары, живущего по рыцарским законам и тайком подбрасывающего деньжат на восстановление часовенки, порушенной большевиками. Не важно кто, главное, свои герои, нашенские, достигшие вершин жизненного успеха только собственным умом и талантом.
Гвоздем шоу должно было стать участие Микки Мауса, который согласился, переодевшись Дедом Морозом (не Санта Клаусом!), ответить на якобы прямые звонки телезрителей. Правда, в последний момент Трихополов отказался от переодевания (несолидно как-то, да и просматривается увязка со вчерашним днем, когда все ходили ряженые, по примеру царя Бориса).
В просторный кабинет, куда Волкодав привел Микки (апартаменты генерального директора, две секретарши, три компьютера — шик!), набилось человек десять, элита студии, лучшие из лучших, отборные. Расселись кто за длинным столом, кто в креслах, видно, на привычных местах. В одно взволнованное око уставились на Трихополова, по-хозяйски расположившегося в черном кожаном кресле Волкодава. Он понимал, чего от него ждали. Инструкций, отеческого наставления. Сухопарая дама неопределенного возраста с раскосыми, сливового оттенка глазами нервно закурила; кроме нее, никто не решился. Но ей можно. Эльвира Прохоровская — негасимая звезда демократического экрана. Благополучные годы ее остепенили, она приобрела вальяжные черты содержательницы престижного салона, вела две популярнейшие интеллектуальные передачи: «Угадай размер» и «Половая жизнь знаменитостей», но в былое время — о-о! Никто не забыл, как в страшном октябре 93-го года, когда судьба демократии повисла на волоске, Эльвира возникла на экране с распущенными волосами, с порванным декольте, без всякого макияжа, с окровавленным ртом (возможно, прямо с баррикады) — и умоляла, заклинала, неистово требовала: «Быдло! Быдло! Быдло! Давить, давить! Давить!» Не исключено, что благородная ярость прекрасной пифии стала победной каплей, склонившей чашу весов в сторону гуманизма и прогресса. Впоследствии ее личная жизнь сложилась не слишком удачно: поговаривали, что заразила дурной болезнью одного из видных партийных деятелей правого крыла, за что подверглась политическим гонениям, вплоть до того, что ее несколько раз лишали эфира, также без конца подсылали к ней на дом налоговых инспекторов. Однако она и по сей день с достоинством носила титул «совести нации», наравне с великим чеченским правозащитником Адамычем и голубоглазым бессребреником Немцовичем, и, уж разумеется, имела право закурить в присутствии Трихополова.
— Илья Борисович, родной вы наш, — прошелестела Эльвира жеманно, светясь неувядающей улыбкой, за которую злобная левая пресса прозвала ее «бабушкой демократии». — Не томите души. Просветите слепеньких. Куда нынче ветер дует?
Микки добродушно усмехался. Приятно оказаться в кругу людей, от которых ничего не надо скрывать. Хотя, естественно, всякая откровенность имеет пределы. С любопытством разглядывал Кэтлин Моткову, нынешнюю фаворитку Волкодава. Несовершеннолетняя девица взялась неизвестно откуда (вроде бы Даня забрал ее из клинского детского дома, куда недавно отвозил гуманитарную помощь: телеакция «Адресное милосердие»), и на студии еще не пришли к единому мнению, как с ней обходиться. Волкодав третий месяц не отпускал забавную девчушку от себя ни на шаг, а когда вел передачу, прятал ее за креслом или просил приглядеть за ней оператора Либерзона, единственного мужчину, которому доверял. Либерзон был ровесником залпа Авроры.
— Что ж, дети мои… — Трихополов потер кулак о ладонь: знаменитый жест, отраженный в сотнях кинохроник. — Одно скажу сразу: паниковать преждевременно. В правительстве много наших людей, настоящих профессионалов, но надо смотреть на вещи здраво. Никому не под силу сдвинуть с места ржавую махину, называемую российской экономикой. За десять лет не сдвинули. Чего теперь ожидать чуда? Чуда не будет. Но общая программа, вы все ее читали, не вызывает сомнений — почти! Другое дело — верховный главнокомандующий. Понимаю, этот вопрос вас волнует больше всего. Что ж, и тут не следует делать поспешных выводов. Ошиблись мы в нем? Да, признаки какой-то чисто россиянской дури налицо, но ведь и не таких обламывали. Вспомните, господа, кем был тот же Борис Ельцин в начале правления. Обкомовский дуб в красно-коричневой упаковке — и больше ничего. Да еще с этой своей провинциальной амбицией — нанимаешь! Слова путного не мог сказать, только рыгал с похмелья. Ну и что? Года не прошло, как стал ручным. Что касается новопреставленного — шутка, господа…
— Но он же, он же… — не выдержала, сорвалась Эльвира, побагровев одной щекой: последствия злоупотребления кокаином. — Он же замахивается на святыни! Кощунственные высказывания, подлые чекистские замашки — ужас! Блевотина какая-то! Невозможно терпеть. Да что мы, ведь и Запад уже обеспокоен.
Два-три мужских баса поддержали ее ворчливым говорком. Трихополов успокаивающе поднял руку.
— Терпение, друзья мои! Я же не говорю, что все должно сходить ему с рук. Важны пропорции, тональность. Поправлять, но не топтать. Топтать рано. Нет команды. — Трихополов прекрасно знал, что никакой конкретной команды не потребуется, телевизионная братва улавливает сигналы по воздуху, особым, как у саранчи, локаторным устройством, — трепался просто так, потому что они ждали, жаждали его слов — все равно, в сущности, каких, — одобрения, упреков, брани. Чтобы сослаться при необходимости. — Иногда в ваших передачах, в репликах, в монтаже, я заметил, проскальзывает угроза, предостережение — это нормально, это можно. Пусть чувствует, бдит. Но без аварийного крена. Предупреждать, но не запугивать. Оставим ему время для покаяния, для маневра, для отступления… И еще. Хочу, чтобы вы правильно поняли. Лексика. Пора кардинальным образом менять лексику. Во всех без исключения программах. Патриотизм. Просвещенный патриотизм — вот что сейчас нужно, вот наш ответ на вызов времени Эля, возьми себя в руки, дослушай!.. Заговорив на суконном языке плебса, апеллируя к самым низменным инстинктам, полковник сделал гениальный пиаровский ход. Привлек к себе все протестные настроения. Мы просто обязаны подыграть ему на этом поле. Родина, армия, семья, любовь к родному пепелищу, христианские заповеди — вы этим хотите накормить народ? Так мы поможем, нажретесь досыта. Без глума. На полном серьезе. Как на пионерском утреннике. Он обронит слезинку над могилкой десантника, мы заревем в десять ручьев. Он облагодетельствует старичка-ветерана, повесит орденок на грудь, мы откроем сто ночлежек. Он объявит приоритетом сильное государство, и наша передача выйдет в эфир с портретом Иосифа Виссарионовича. И так далее. До бесконечности. Посмотрим, кто в конечном счете снимет пенки…