Мимо денег
— Почему так думаешь?
— Мне думать не надо, я чувствую.
Сабурова насторожила уверенность, с которой он это сказал. Он был далек от мысли, что майор повредился в рассудке, ибо и прежде встречал немало людей, которые общались с потусторонней силой. Не сомневался он и в том, что майор говорит правду. Не блажь помутненной психики привела его на эту дачку, а ярость оскорбленного воинственного духа. Это тоже понятно. Другое дело, что молодой человек, к которому Сабуров испытывал все большую симпатию, не умел правильно оценить свои возможности и, вступив в неравный поединок, неосмотрительно растрачивал энергетический ресурс организма, что как раз грозило внезапным сломом, бегством в подсознание.
— Тебе, Антон, обязательно надо поспать.
— Я же все объяснил, профессор, — удивился Сидоркин. Даже при лунном свете были заметны на бледном лице темные обводы под глазами.
— Да, конечно, я понял… А если вам с Татьяной Павловной спать по очереди?
— Что вы, как можно… Она за день так набегается… И потом… Она после, извиняюсь, оргазма буквально падает в обморок. Часа три ее теперь пушкой не подымешь. Вас не шокируют мои слова?
— Ничуть. Татьяна Павловна — удивительная женщина, я всегда это знал. Столько страдала и вот… Очень рад за вас обоих. Кстати, тебя не обижает, что она принимает тебя за другого?
— Она прекрасно знает, кто я такой. Просто ей так не стыдно. А мне, собственно, какая разница? В каком-то философском смысле все мужчины — это всего лишь один мужчина, и все женщины то же самое. Разве не так?
— Не уверен… Впрочем, я об этом как-то не думал раньше… Все-таки тебе надо поспать. Давай сделаем так. Ты ложись, а я подежурю.
— Неудобно как-то… Иван Савельевич, вы ведь, наверное, догадываетесь, почему он потянулся именно к Берестовой? Какое-то предположение у вас есть?
— А у тебя?
— Целых два. Первое, я уже говорил: давнее знакомство. Второе, боюсь, не так поймете…
— Нет, — усмехнулся Сабуров. — Она не оборотень. Она нормальная. Как мы с тобой. Но раз уж зашла речь… Чем его хочешь взять? Если вдруг действительно притащится? Пистолетиком?
— Вопрос вопросов, — обрадовался Сидоркин. — Хотел тоже с вами посоветоваться.
— Что я? Тебе виднее. Ты же Клещ.
— Да, — согласился Сидоркин. — Мне виднее. Но полной уверенности нет. Уж больно могуч, стерва.
Сабуров проводил его до сарая и подождал, пока уляжется. Пообещал разбудить через три часа. Так и просидел до рассвета в затишке, на пенышке, ежась от предутренней сырости, равнодушно внимая перекличке бесполёглых ночных тварей с лужеными глотками. Накурился сверх меры. И не думал ни о чем. Грезил скорым свиданием с оставленной в тепле девушкой. Счастливая ночь.
…Все-таки заблудились. Сперва налопались клюквы (неспелой, кислой), потом увязли в трясине, потом, когда кое-как выбрались, встретили лосиху с лосенком, и Аня от удивления и восхищения плюхнулась в груду желтых листьев, наметенных на край опушки. Лосиха подошла совсем близко, на десять шагов — коричневая гора с короткими рожками, с пеной на губе, — таращилась на них темными, влажными глазами-блюдцами, будто спрашивала: вы кто такие? зачем в моем лесу? Они ей явно не понравились, но связываться не захотела или посчитала ниже своего материнского достоинства. Мотнула рогатой башкой и увела лосенка в чащу — хрусткий след внезапно оборвался чистейшим безмолвием. Лишь на вершине сосны дико прокричала потревоженная сорока.
Сабуров опустился на мягкий, рыжий лиственный ковер рядом с девушкой, расслабился, вытянул ноги. Хоть и молодой, а совершенно выдохся. Давненько не хаживал по грибы. Да и то сказать, отправились спозаранку, а теперь день перевалил за середину. Часов у них тоже не было, как не было ни кусочка хлеба и ни глотка воды — вот досадная промашка. Зато по полной корзине грибов — у него большая, ведра на полтора, у Ани — поменьше. Сабуров уже давно понял, что заблудились, но не хотел ошарашивать городскую кралю. Только бы отдышаться, а там куда-нибудь да выйдут к населенному пункту. Чай не в тайге.
— Покушать бы неплохо, да, Анюш?
Девушка перекатилась поближе, головой к его коленям, лежала, глядя в небо — и в глазах, и в облаках одинаковая синева.
— Хорошо-то как, Господи!.. Иван, это правда были лоси? Мне не померещилось?
— Лось — это что, тут и волков, должно быть, полно, — неизвестно зачем брякнул Сабуров.
— Не пугай, — засмеялась Аня. — Ты самый главный волчара. Старый Акела. Одинокий путник на темной дороге. Государь мой!
Вонзила ему в сердце золотую стрелу, улеглась поудобнее, прикрыла глаза и мгновенно уснула с улыбкой на устах. Боясь ее потревожить, Сабуров сидел недвижно, привалясь спиной к березовому стволу. Осторожно вдыхал перенасыщенный кислородом воздух, тоже почти спал. Но именно в эту благостную минуту окончательное решение созрело в нем. Возникло и вспыхнуло под веками, как законченный сюжет. Приоткрылось и то, что последует за этим сюжетом с неизбежностью рока. Вероятнее всего, его жизнь исчерпает себя в той привычной плоскости, в какой он обычно ее ощущал. Но выбора не было, да и нечего жалеть. Она и так слишком затянулась, можно сказать — обременяла… Разве не замечательный конец долгого путешествия — спасти на прощание живую душу, ту самую, что доверчиво прикорнула у его ног? Ее выздоровление обманчиво, как миражи майора Сидоркина, сосредоточившегося на схватке с оборотнем. Укрепить, удержать Аню на белом свете возможно единственным способом — заставив поверить, что зло, как бы ни было чудовищно, всегда одолимо…
Аня проснулась, будто услышала чей-то оклик. Поерзала, прижалась щекой к его колену.
— Иван Савельевич, я прямо как упала. Куда-то далеко, далеко провалилась… И знаешь, что приснилось? Лоси! Большой лось и маленький. Совсем как живые.
— Они и были живые. — С замиранием сердца Сабуров перебирал мягкие светлые пряди. — Ну как, отдохнула?
— А вы? — Окончательно на «ты» не могла перейти.
— Да я не устал. С чего уставать-то? Это тебя с непривычки сморило.
— Ага… А ты каждый день по лесам шастаешь, да?
— Каждый не каждый, но в молодости доводилось бродяжить.
— Тогда поцелуй, — потребовала.
Склонился к озорным глазам, приложился, как к иконе. В спине что-то хрустнуло.
— Ух ты! — оценила Аня. — Поцелуй, полный скрытого огня. Я же не покойница, Иван Савельевич.
— Идти надо… Солнышко видишь где?
— А нам далеко?
— Как знать… Лес, бывает, так закрутит — на одном месте день протопчешься.
— Хочешь сказать, заблудились?
— Блудить здесь негде, но…
— Иван Савельевич, миленький, так это же здорово! Я знаю, что делать. Я читала. Надо спуститься к реке. Наловим рыбы, сварим уху. Ночь у костра, в лесу — ой!
— Спичек нету. Промашка вышла.
— Ничего. Обойдемся без костра. Построим плот и спустимся по течению.
Еще с полчаса, пока двигались в направлении, выбранном Сабуровым наугад — главное, никуда не сворачивать, — Аня веселилась, озорничала, объявила себя раненой партизанкой, которую он обязан пристрелить, потому что одному спастись легче, чем с такой обузой, но постепенно сникла. Наверху еще желто отсвечивало солнце, а внизу, под кронами высоченных сосен, осязаемо, сыро, грозно сгущались сумерки, нагоняя на городское девичье сердце необъяснимую робость. Шли медленно, пробираясь сквозь завалы сушняка, обходя громадные поваленные стволы — грязный лес без всяких признаков человеческой заботы. Опять застряли в болоте, которое пересекли по кочкам, рискуя обвалиться в топь. Наконец вышли на широкую просеку, которой в обе стороны не видно конца. У Сабурова под сердцем неприятно, пока без боли, хлюпало и дыхание стало тяжким, с сипотцой. Сталкиваясь взглядом с Аней, он ободряюще улыбался:
— Держись, малышка! Уже недолго.
— Вы хоть знаете, куда идти?
— Конечно… Вон там дачи… Чуть правее — шоссе. Слышишь, машины гудят?
На пустынной, продуваемой влажным ветром просеке можно было услышать разве что стук собственного сердца да таинственное лесное перешептывание и чмоканье, словно в траве шуршали десятки змей, а из-за каждого куста подглядывало недреманное звериное око. Сабуров хотел взять у девушки корзину, Аня гордо отказалась.