Бог Войны (ЛП)

— Дай женщине копье, господин, скрой грудь под кольчугой, спрячь волосы под шлемом, и как ты ее отличишь? Кроме того, некоторые мои женщины даже свирепее мужчин.
Итак, от Эгиля Элдред поехал в Беббанбург, а потом на юг к Эофервику, где, как мы слышали, поселился больше чем с сотней западносаксонских воинов во дворце Гутфрита. Еще больше западных саксов разместилось гарнизоном в Линдкольне, а значит, Этельстан усиливал свою хватку на горле Нортумбрии.
И это значило, что он, безусловно, зажмет Беббанбург в тиски, хотя шло лето, а нас никто не беспокоил. У нас было время заполнить кладовые, укрепить и без того крепкие бастионы и беспрерывно патрулировать южные земли.
— Когда они явятся? — спросила меня Бенедетта.
— После сбора урожая, естественно.
— А вдруг не придут?
— Придут.
Мои друзья из Эофервика обязательно предупредят, если смогут. И друзей у меня много. Ханна, дочь Оллы, хозяина таверны, вышла замуж за Берга. Как и любой трактирщик, Олла слышал сплетни, а его шлюхам нашептывали тайны прямо в уши. А еще одноглазый Болдар Гуннарсон, охранявший Гутфрита. Священники, служившие архиепископу Хротверду. Все они и десяток других находили способы отправить мне весточку. Их послания приносили путники и торговые корабли, а с тех пор как я унизил Элдреда, в них говорилось одно и то же. Он жаждет мести.
От Гутфрита пришло письмо, но стиль выдавал, что оно написано западным саксом. Он требовал от меня клятвы в верности, а если я откажусь преклонить колено, обещал разграбить мои земли, чтобы забрать то, что я задолжал.
Я сжег письмо, послал предупреждение Ситрику, командовавшему гарнизоном в Дунхолме на моей южной границе, и сообщения в каждое поселение на моих землях, но ничего не произошло. Никто не прискакал из Эофервика, не сожгли ни одной фермы, не увели ни одной овцы или коровы.
— Он ничего не предпринимает! — презрительно сказала Бенедетта. — Может, боится тебя?
— Он ждет приказа Этельстана.
Король находился далеко на юге, в Винтанкестере, и, несомненно, Элдред не хотел выступать против меня без его одобрения. Похоже, такое одобрение было получено, поскольку в конце лета мы услышали о четырех западносаксонских кораблях, привезших в Эофервик еще сотню воинов и громадный сундук серебра. Деньги пошли кузнецам Эофервика, ковавшим копья, и священникам, что объявили в своих проповедях Беббанбург логовом язычников. Архиепископ Хротверд мог бы пресечь этот вздор. Он был славным человеком, из-за дружбы со мной и отвращения к Гутфриту он отговаривал Элдреда от войны между Эофервиком и Беббанбургом, но Хротверд серьезно заболел. Монах, принесший мне это известие, дотронулся средним пальцем до лба.
— Бедный старик не понимает, какой нынче день, сегодняшний или Троица, господин.
— Он не в себе? — спросил я.
Монах кивнул. Вместе с тремя спутниками он вез Евангелие в монастырь в Альбе и попросил в Беббанбурге приюта на ночь.
— Иногда он забывает одеться, господин, и едва может говорить, куда уж там проповедовать. Руки у него трясутся, приходится кормить его кашей с ложки. В городе сейчас новые священники из Уэссекса, господин, очень ярые!
— Хочешь сказать, они не любят язычников?
— Не любят, господин.
— Епископ Освальд среди них?
Он покачал выбритой головой.
— Нет, господин. В соборе обычно проповедует отец Цеолнот.
Я невесело рассмеялся. Я знал Цеолнота и его брата-близнеца Цеолберта с детства и не любил их так же, как и они меня. У Цеолберта хотя бы была причина для ненависти — я выбил ему бо́льшую часть зубов, и воспоминания об этом доставляли мне радость. Но на исходе лета радостные моменты стали редки. Начались набеги.
Сначала незначительные. У южной границы угнали скот, сожгли сарай, испортили сети, и всегда налетчиками были норвежцы и даны, ни один не имел на щите кабана Гутфрита, ни один не был западным саксом. Я отправил на юг, в Дунхолм, сына с тридцатью воинами на помощь Ситрику, но земли мои были обширны, враги осторожны, и мои люди никого не обнаружили. Затем кто-то напал на рыбацкие лодки, сети и улов украли, корабли лишили мачт. Никого из моих людей не убили и даже не ранили.
 
— Это сделали два корабля саксов, — рассказал мне один из рыбаков, когда я привел Спирхафок на юг вдоль побережья.
— У них на носу были кресты?
— Ничего не было, господин, но это были саксы. Пузатые такие! — У кораблей южной постройки были раздутые бока, ничего общего со стройными обводами Спирхафока. — Сволочи, взявшие нас на абордаж, говорили не по-нашему, но это корабли саксов.
Я посылал Спирхафок на юг каждый день, обычно под командованием Гербрухта, а брат Эгиля Торольф привел на помощь Банамадр, но снова они ничего не нашли. Угоны скота продолжались, священники читали злобные проповеди, утверждая, что любой, кто платит языческому лорду, обречен вечно гореть в аду.
И все же никого не убили. Угоняли скот, опустошали кладовые, сжигали фермы, а корабли лишали мачт, но никто не погиб. Элдред провоцировал меня, видимо, хотел, чтобы я пролил кровь первым и позволил ему открыто объявить войну Беббанбургу. С приближением зимы набеги стали масштабнее — сожгли больше ферм, через западные холмы пришли норвежцы и напали на моих арендаторов с верхних земель. И опять никто не погиб, хотя мы дорого за это заплатили. Пришлось отменить арендную плату, срубить лес для починки разрушенных построек, заменить животных и семена. Пришло второе письмо с печатью Гутфрита и с заявлением, что я должен ему пятнадцать фунтов золота. Я сжег его, как и первое, но оно натолкнуло меня на мысль.
— Почему бы не дать ему то, чего он хочет? — предложил я.
Мы сидели у огромного очага, где трещали и плевались ивовые поленья. Зимним вечером через дымоход задувал ледяной ветер. Бенедетта посмотрела на меня, будто я обезумел не меньше бедняги Хротверда.
— Отдать ему Беббанбург? — пораженно спросила она.
— Нет, — сказал я, вставая. — Пойдем.
Я повел Бенедетту, Финана и своего сына через дверь, открывавшуюся с помоста. За ней располагалась наша спальня — охапка шкур, на которых спали мы с Бенедеттой, и я пинком отодвинул их, открыв пол из толстых досок. Я послал сына за железным прутом и, когда он его принес, велел поднять доски. Он навалился на лом, Финан помог, и вместе они выломали одну доску. Громадный кусок дерева, фут в ширину и два шага в длину.
— Теперь остальные, — сказал я. — Их семь.
Я не раскрывал никаких секретов. Бенедетта знала, что лежит под нашей кроватью, а Финан и мой сын и раньше видели это отверстие, но даже они ахнули, когда оттащили последние доски и дыру осветил фонарь.
Они увидели золото. Драконье сокровище. Добычу всей моей жизни.
— Господи Иисусе, — сказал Финан. Пусть он и прежде видел это золото, но зрелище все равно впечатляло. — Сколько здесь?
— Более чем достаточно, чтобы соблазнить Элдреда и отвлечь Этельстана.
— Отвлечь? — Бенедетта неотрывно всматривалась в блеск сокровищ.
— Этельстан заключил своего рода мир со всей Британией, кроме меня. Нужно дать ему другого врага.
— Другого врага? — озадаченно переспросил сын.
— Увидишь, — сказал я и полез в дыру — естественную пещеру в скале, на которой построен Беббанбург.
Я вынул сокровища. Большой золотое блюдо, на котором поместится задняя нога быка. По его краю гнались друг за другом люди с козлиными ногами. Высокие канделябры, несомненно, украденные из церкви, которые я забрал у Скёлля. Слитки, золотые цепи, кувшины, кубки и чаши. Кожаный мешок, наполненный брошами, застежками и изысканными украшениями для ножен. Рубины, изумруды, браслеты и грубый золотой обруч, который носил Хэстен. Золотые монеты, маленькая римская статуэтка женщины в короне из солнечных лучей и деревянный сундук, полный рубленого серебра. Какую-то часть золота собрал еще мой отец, еще больше — его брат, мой вероломный дядя, но бо́льшая часть — это сокровища моих врагов, которые я хранил на черный день.
 
Я наклонился и нашел грубой работы чашу, которую отдал Финану. Она выглядела так, будто ее вырубили каменным молотом, шершавая и помятая, но из чистого золота.