Честь и бесчестье нации
Невольно приходит мысль о какой-то болевой точке, тайне, связанной с фронтовым прошлым Яковлева, к чему он не желает допустить других. И в самом деле, некая тайна, загадка, пожалуй, есть. Завесу над ними приподнимают письмо полковника Галкина и две газеты военного времени, на которые сослался Александр Николаевич в письме генералу: "Красный балтийский флот" за 24 сентября 1942 года и "Красный флот" за 29 сентября 1942 года. Раз уж он сам указывает на них как на достоверный источник информации о своей фронтовой биографии, то мы, не будучи слишком ленивыми, решили заглянуть в эти газеты.
Из совокупности всех помянутых источников и того, что А. Н. Яковлев рассказывает сам, картина в целом вырисовывается такая. В августе 1941 года его призвали в армию и направили сначала в запасный артиллерийский полк, а потом во Второе ленинградское стрелково-пулеметное училище (г. Глазов, Удмуртия). В феврале 1942 года он его окончил. Ему присвоили звание лейтенанта и направили в распоряжение командования Балтийского флота. Оттуда 4 апреля попал в 6-ю бригаду морской пехоты 54-й армии Волховского фронта, где назначили командиром взвода.
6 августа Яковлева ранило. Недели две находился в своей санроте, а потом отправили в тыловой госпиталь. На этом война для него кончилась. Таким образом, на фронте пробыл около трех-четырех месяцев. Поэтому когда он говорит Макашову "Вам очень хочется пострелять, а мне — нет, настрелялся", то все, кому пришлось стрелять четыре года или даже хотя бы два года, годик, воздадут этому должное.
С другой стороны, когда академик уверяет, что "за это время (то есть за три-четыре месяца. — В. Б.) состав взвода сменился полностью раз пять", то возникает вопрос, как согласовать такое утверждение со словами из очерка Виля Дорофеева "Александр Яковлев: уйти, чтобы остаться" ("Диалог" № 17,1990 г.) о солдатах именно этого взвода в ту пору, когда к ним пришел командиром герой очерка: "лихая братва, уже и перезимовавшая в этих окопах, и покормившая злых комаров…"? Ведь это написано в результате беседы с бывшим командиром с его слов, из коих следует, что "братва" не сменялась по меньшей мере полгода.
Да и сама атмосфера во взводе, описанная журналистом с тех же слов, как-то трудно согласуется с утверждением, будто каждые десять-двенадцать дней весь состав начисто выбивало. Например: "Отчаянная братва, щеголявшая из-под нарочито распахнутого ворота гимнастерки полосатым тельником, в первый же вечер устроила новому взводному экзамен… за карточным столом. Играли в козла. Игру, где неукоснительно соблюдался ритуал: проигравший должен лезть под стол — оттуда трижды проблеять. Новый взводный любил шахматы. Но картежник из него был никакой. И в тот вечер в блиндаже, где размещался взвод, ему трижды пришлось побывать под столом. Хотя мог бы и не лезть, поскольку являлся старшим по званию". Как видим, уже тогда был большим демократом: никаких, мол, привилегий.
Но что бы то ни было, а человека ранило. Полковник Галкин пишет по этому поводу: "И я склоняю голову перед вами, как и перед всеми, кто пролил свою кровь на полях сражений за честь и независимость Отечества". Это можно только повторить еще раз.
А. Н. Яковлев говорит: "Фашисты всадили в меня четыре разрывные пули". И не только в ногу, в бедро, но, судя по его словам об осколках в легких, еще и в грудь. Выжить после четырех разрывных — редчайшее счастье, энциклопедический случай, чудо из чудес! Однако молодой и от природы, видимо, очень здоровый организм в содружестве с медициной "казарменного социализма" сделали свое благодатное дело: раненый поправился.
Но что значит поправился? Александр Николаевич пишет, что с девятнадцати лет, то есть в результате того ранения на всю жизнь "стал инвалидом Отечественной войны". Может быть, и так, но военно-медицинские инстанции — странное дело! — этого не признавали. Инвалидов, как известно, списывают из армии вчистую, его же в сорок третьем году отчислили все-таки в запас. А совсем освободили от воинской обязанности лишь много лет спустя после войны, когда он был уже ответственным работником ЦК КПСС.
Иначе говоря, во время войны его еще могли снова призвать в армию. И это представляется тем более возможным, что четырехкратное разрывное ранение не помешало все же человеку, придя с фронта, сразу поступить в институт и вести там чрезвычайно напряженную жизнь: учился и одновременно работал заместителем секретаря комитета комсомола, был членом партбюро, даже руководил кафедрой военной и физической — и физической! — подготовки. В 1946 году Яковлев успешно окончил институт, стал журналистом, потом ответственным работником обкома партии, а затем и ЦК, где поднялся до самого верха. Словом, сделал блестящую карьеру. Остается только добавить, что, дожив вот уже до семидесяти с лишним лет, и поныне совмещает с десяток, если не больше ответственнейших постов и должностей, ездит по заграницам, то и дело дает интервью, пишет многочисленные статьи, книги, принимает активнейшее участие еще и в таких широкомасштабных акциях, как создание каких-то там общественно-политических движений. И все это после столь ужасающих разрывных ранений. Исполать! Вот каких людей формировала эпоха того самого "казарменного социализма!".
К примеру, что ему персональная пощечина, полученная в ноябре 94-го года в Самаре!.. Как писали газеты, он прибыл туда со своей очередной умной книгой "Чаша бытия". Все эти щедринские губернаторы, префекты и прочие номенклатурные субъекты устроили академику пышную презентацию в лучшем зале города с полным показом по телевидению. И вот когда бывший член Политбюро дошел до глухариного экстаза в поношении Советской власти и коммунистов, на сцену вдруг поднялась ветхая старушка с посошком в правой руке. Она подошла к оратору и сказала: "Я родилась в октябре семнадцатого года". А потом переложила посошок из правой руки в левую — и хрясть академика по физиономии! Боже, что тут началось! Пожар в бардаке во время наводнения. Телевидение, конечно, сразу выключили… Говорят, это была дочь давно почившего самарского предводителя дворянства беспартийная Мария Васильевна М. А орденоносец Яковлев не ворохнулся и даже в столь экстремальной ситуации изрек афоризм: "Все равно, большевики, вам не повернуть вспять колесо истории!" Раньше, лет пятьдесят, он сам изо всех сил это колесо на империалистов катил. Утомился, конечно, но все равно, что ему, выжившему после четырех разрывных ранений одна-единственная пенсионерская оплеуха…
Но вернемся во фронтовую пору. Журналист Дорофеев, побеседовав с еще не битым академиком, пишет о нем: "По-видимому, он оказался неплохим командиром. В сорок втором, когда до переломного Сталинграда было куда как далеко, награды пехоте давались скудно. У Яковлева же за несколько месяцев фронтовой жизни их две. Орден Красной Звезды, самая окопная награда, и Красного Знамени, который нашел его спустя сорок лет после войны".
Тут требуются некоторые уточнения. Во-первых, в описываемую пору сорок второго года переломная Сталинградская битва громыхала уже вовсю. Во-вторых, за время войны свыше 100 тысяч моряков-балтийцев были награждены орденами и медалями, а Яковлеву не повезло: он вернулся с фронта без награды. Я, говорит, вообще к почестям равнодушен. Но факты, увы, не соответствуют этому прекрасному утверждению. Недавно стало известно, что 13 января 1946 года, когда Яковлев работал в Ярославском обкоме партии, на него был оформлен наградной лист: заслуживает, мол, ордена Отечественной войны второй степени. При этом он почему-то был назван "командиром Отдельной роты автоматчиков". Но, во-первых, Яковлев командовал не ротой, а лишь взводом. Во-вторых, что такое "Отдельная рота автоматчиков"? Кто ее на фронте видел? В ноябре 1947 года награду работник обкома получил — орден Красной Звезды.
Позже, работая уже в ЦК и поднимаясь там все выше и выше, энтузиаст "казарменного социализма" обрел еще немало наград, одних только орденов Трудового Красного Знамени три штуки, но в данном случае это нас не очень занимает. У Э. А. Шеварднадзе, например, пять орденов Ленина да еще куча других, в том числе орден Отечественной войны, хотя он и в армии-то не служил.