Честь и бесчестье нации

Судя по Вашему, Евгений Александрович, искреннему свидетельству, мысль о разлуке с Вами была для Пастернака непереносима. Не удивлюсь, что при этом, уже собирая дорожные пожитки, он твердил: "О, если б знал, что так бывает!.." Да, любовь зла…
Кстати, Евгений Александрович, выступая по телевидению, Вы сказали, что Пастернак — не в ту ли достославную ночь? — остерегал Вас: "Женя, никогда не пишите в стихах о своей смерти. Дело в том, что слово поэта обладает магической силой. Оно, Женечка, имеет свойство сбываться". Не знаю, что именно могло дать тогда Пастернаку повод для такого остережения: разве у Вас уже были большой силы стихи о своей смерти? Словом, не все мне было понятно, однако слушал Вас и не мог наслушаться. Это объясняется, главным образом, тем, что еще лет десять тому назад я читал нечто весьма похожее в воспоминаниях Натальи Ильиной. Разница только та, что у нее фигурируют не Пастернак и Евтушенко, а Цветаева и Ахматова. Да еще, в отличие от вашего увлекательного рассказа, там точно назван повод, заставивший Цветаеву сказать примерно то же самое, что Вы вложили в уста Пастернака, — известное стихотворение Ахматовой "Молитва":
  
 
 
Дай мне долгие годы недуга,
 
Задыханье, бессонницу, жар,
 
Отними и ребенка, и друга,
 
И таинственный песенный дар —
 
Так молюсь за твоей литургией
 
После стольких томительных дней,
 
Чтобы туча над темной Россией
 
Стала облачком в свете лучей.
 
 
После таких стихов трудно возвращаться к прозе. Но, пожалуй, еще труднее понять, Евгений Александрович, почему, повторю снова, Пастернак остерегал Вас. Ведь он-то, мастер и сердцевед, лучше, чем кто бы ни было, видел, что в Вашем песенном и ораторском даре (но не в самой фигуре, о чем я упомяну дальше) уж так мало таинственного, что хоть плачь. Ну разве что вот такие телефокусы, которые Вы демонстрировали в передаче 21 ноября. Уверенно и запросто швыряли с экрана то "цитату из Аристотеля", то "цитату из Вольтера", то "цитату из Мирабо" и т. д. На первый взгляд казалось, ах, какое изысканное угощение, какие прекрасные цитаты "табака"! Но потом приходило сомнение: откуда эта чисто яковлевская легкость в обращении с мудростью веков? Ну откуда?.. Оставим, однако, этот вопрос и вернемся в то дивное майское утро.
… Пять часов. Вы дочитываете восьмую по счету поэму. Хозяин дома, неотрывно слушая Вас, собирает дорожные пожитки, чтобы лететь с Вами. Прекрасно! Но в этот момент, как Вы рассказываете, появилась его жена, Зинаида Николаевна, и гневно бросила Вам в лицо: "Вы — убийца Бориса Леонидовича! Мало того, что вы его спаиваете целую ночь, Вы еще хотите его умыкнуть (о 18-часовой пытке стихами интеллигентная женщина промолчала. — В. Б.)… Не забывайте, сколько лет ему и сколько Вам (напомнить о том, кто он и кто Вы, воспитанная женщина не решилась. — В. Б.)". Только после этих слов Вы наконец исчезли. Улетели то ли в Тбилиси, то ли на Лысую Гору, то ли на Броккен.
Конечно, если бы после той вальпургиевой ночи, что Вы устроили старому поэту, он прожил бы еще несколько лет, хотя бы пять-шесть, то слова его жены "Вы — убийца Бориса Леонидовича…" могли бы легко затеряться в Вашей памяти. Но ведь Пастернак очень скоро после этой 18-часовой экзекуции слег в больницу и всего через год — ровно! — умер. Неудивительно, что слова его жены так врезались Вам в память. И на Вашем месте всякого, у кого есть за душой хоть крупица совести, они преследовали бы до гробовой доски: "Вы — убийца Бориса Леонидовича… Вы — убийца Бориса!.. Вы — убийца!! Вы!!!"
И вот при всем этом, при очевидных терзаниях совести не написать о Пастернаке даже в книге литературных портретов, вышедшей в 1981 году, спустя почти четверть века после его осуждения и более двадцати лет после его смерти! Справедливости ради можно заметить, что Вы упоминали и даже цитировали в этой книге покойного поэта, но — не чаще и не больше, чем товарища Леонида Ильича Брежнева, который тогда благополучно здравствовал и славно правил страной, не забывая своими милостями тех, кто почтительно цитировал его.
Из всего сказанного видно, что причин каяться за то, что я писал о Вашем поведении в истории Пастернака, у меня, Евгений Александрович, увы, нет.
Бил ли старый Константин Федин молодого вольтерьянца Евтушенку?
Тогда, может быть, Вы подумали, что я хочу повиниться перед Вами за те неласковые слова, которые сказал о Вашем поведении в 1963 году? Вот за эти: "Евтушенко опубликовал в ФРГ свою исповедь
— "Автобиографию рано созревшего человека". Этот поступок и сейчас озадачивает, ибо в те дни поэт говорил: "У нас самый лучший читатель в мире, это одно из величайших завоеваний социализма". Зачем же было лишать лучшего в мире читателя возможности воспользоваться величайшим завоеванием социализма?
Иначе говоря, через пять лет после Пастернака, который, кстати, до обожания любил соотечественников, но ничего не говорил о лучших в мире читателях, Вы повторили его драматический поступок, но, естественно, в фарсовом виде. "Доктор Живаго" был использован во всем мире как знамя антисоветизма. Использовать с той же целью вашу "Автобиографию" было совершенно невозможно по причине ее лилипутско-хлестаковского содержания. Никакого вселенского звона не состоялось. И тем не менее на ближайшем пленуме правления Союза писателей Вы стали каяться, бить себя в грудь и обещали больше не шалить со спичками: "Я еще раз убедился, к чему приводит меня мое позорное легкомыслие… Я совершил непоправимую ошибку… Тяжелую вину я ощущаю на своих плечах… Это для меня урок на всю жизнь… Я хочу заверить писательский коллектив, что полностью понимаю и осознаю свою ошибку…" Совсем как Ельцин на октябрьском Пленуме ЦК 1987 года.
Ваше раскаяние со слезой всех тогда растрогало и умилило. Еще бы! Ведь какие сильные эпитеты и определения Вы нашли: "позорное легкомыслие", "непоправимая ошибка", "тяжелая вина", "полностью понимаю", "хочу заверить коллектив", "урок на всю жизнь"! На всю! Но вот, Евгений Александрович, жизнь-то еще не вся вышла, еще не кончилась, а Вы, пользуясь нынешней обстановкой, столь благоприятной для клятвопреступников, казнокрадов и гомосексуалистов, переиздали под другим названием свою "Автобиографию", и притом — для самого лучшего в мире читателя. Иначе говоря, свое позорное легкомыслие Вы теперь выдаете за достойное глубокомыслие, ошибку — за пророчество, вину — за правоту… Что же думать об этом и писательскому коллективу, и лучшему в мире читателю?
Дальше я писал о Вас: "И вот спрашивается, если он сам чуть ли не проклял себя за свое лилипутское вольтерьянство, то как же у него ныне поворачивается язык называть "предателями", "палачами" тех, кто осудил поступок Пастернака, имевший неизмеримо более серьезные последствия? Право же, это очень большая поэтическая вольность, в просторечии называемая где ханжеством, где демагогией, где борьбой за перестройку".
Что ж, я готов раскаяться за эти обвинения, но при одном условии: если Вы докажете, что накануне того пленума Вас затащил в свой кабинет К. А. Федин, тогдашний председатель правления Союза писателей, и, требуя осудить "Автобиографию", костлявыми старческими руками жестоко избил молодого поэта. Ну а если доказательств у Вас нет, то я подожду с покаянием и здесь.
    
Письмо второе
 
Евгений Александрович!
Что ж Вы делаете со мной? Только настроился я на покаянный лад, решил очистить душу от грехов и прегрешений перед Вами и 30 января, накануне Афанасия Великого, уже начал было на страницах "Советской России" это богоугодное дело, как вдруг происходят одно за другим несколько сокрушительных Ваших вторжений в мою жизнь, и все душеспасительные планы рассыпаются прахом!