Честь и бесчестье нации
Вечером 25 сентября, выступая на большом митинге у Дома Советов, я сказал, что безнадежны попытки разыграть грязную национальную карту, как бы ни силились тут карманный писатель Костиков или скорбный журналист Долганов (говорят, настоящая фамилия Лганов) из лакейской газеты "Президент". Этот Лганов в последнем номере, подгавкивая Костикову, заявил, что чеченцу Хасбулатову "разумеется, неведомы русские пословицы, такие, к примеру, как "Не трожь лихо, пока оно тихо". Я сказал: "Да, Хасбулатов — чеченец, и я уверен, что он гордится этим. Умалатова тоже чеченка, и уверен, что она гордится этим. Не знаю, кто по национальности журналистка Гарифуллина и депутат Саенко, но это все мои братья и сестры по борьбе против режима Ельцина. Мы, русские, открыты всем! Мы жили и живем ныне по прекрасной чеченской пословице: "Брат без брата — что сокол без крыла, сестра без брата — что голая хворостинка".
Впрочем, не будем сгущать краски. Есть в окружении среди обожателей президента и русские: Черномырдин, Полторанин, Рябов… Тут же два Федоровых, стоящих друг друга, один Филатов, стоящий их обоих… А еще Волков, Медведев, Барсуков. Не хватает только Ежова…
В эти дни на экранах телевизоров то и дело красуется физиономия генерала Грачева. При каждом появлении шумит: "Не потерплю! Сокрушу! Отдал распоряжение без предупреждения стрелять на поражение!" Каждый раз, когда появляется эта мордашка, словно наспех собранная природой из бракованных деталей, в моей памяти невольно встает величественно-строгий лик — "по-солдатски красивое лицо маршала Жукова" (К. Симонов). Я всматриваюсь, сопоставляю, думаю о смысле такого разительного контраста. И становится так понятно, почему один был защитником народа, спасителем Отечества, а другой — лакей, готовый стрелять в свой народ.
Но вернемся, наконец, к тому, с чего начали, — к вопросу о причине нашей уверенности в том, что батя вот-вот взбрыкнет. На меня лично, как на литератора, наибольшее впечатление тут произвели даже не жуткие цифры экономического спада, не омерзительные факты нового предательства, не явная растерянность властей перед Конгрессом народов СССР, а недавняя встреча президента с писателями-рыночниками. Как только увидел я, с какой проникновенной улыбкой жмет он руку пародисту-рыночнику Иванову, сразу подумал: "Быть беде!" Потом Ельцин спросил: "А где Окуджава?" Окуджавы не было. "А где Адамович?" Адамовича не было. Видимо, он хотел посадить их рядом с собой. "А где Карякин?" — это спросил уже я, оскорбленный за батю. Карякин был тут как тут. Слава Богу! Спас честь русской литературы.
Дальше произошло нечто совершенно ужасное. Ельцин посадил по правую руку от себя пародиста-рыночника Иванова, а по левую — критика-рыночника Оскоцкого, беглого марксиста, воспитанника Высшей партийной школы при ЦК КПСС. Боже мой, в каком окружении вождь великой державы! И конечно же, после того, как он увидел, что его приглашением прийти покалякать пренебрег даже такой любитель этого, как Адамович, а из тех, кто приперся, самый титанистый, самый интеллектуалистый — бывший пародист Иванов, он, батя, впал в неистовство, потерял над собой контроль и в таком состоянии решил учинить разгон Верховного Совета и Съезда народных депутатов.
Из писателей первым свирепо приветствовал попытку учинить разгон, естественно, Разгон, — девяностолетний ветеран пионерского движения.
Вслед за Львом Эммануиловичем выскочил, разумеется, Александр Исаевич. Тот самый, что три года поучает нас из своего заокеанского поместья, как нам обустроить Россию. Пребывая в Париже, он заявил, что советовал Ельцину разогнать Верховный Совет еще полтора года назад. Ему сейчас очень важно столковаться с президентом, ибо он вроде собирается на несколько дней в Москву проконтролировать, как обустраивается его поместье теперь уже на русской земле. Если понравится, то, может, переедет совсем. И тогда батя оградит его от многих неприятностей, например от необходимости ответить русскому читателю на некоторые нескромные вопросы. Так, читатель может спросить: "На Отечественную войну вы по своему возрасту явились с двухлетним запозданием. А сейчас ваше запоздание на пожар еще больше. Демократы давным-давно сняли с вас все обвинения, вернули гражданство, восстановили в Союзе писателей, напечатали вороха ваших книг, присудили Государственную премию, глава правительства Силаев слезно молил вас: "Вернись, я все прощу!.." Потом уговаривал и сам президент, а вы все не можете распрощаться со своим имением в штате Вермонт. Родина горит со всех концов, а вы не в силах отложить очередную гениальную рукопись. И вот только теперь, когда вам где-то возле Барвихи, что ли, в правительственных палестинах выделили отменные угодья и возвели там хоромину, только теперь вы собрались осчастливить нас своим явлением. Согласуется ли это, Александр Исаевич, с образом меча Божьего, что вы для себя измыслили?"
Кто еще из суперинтеллектуалов в числе первых ринулся в поддержку Ельцина и его указа? Да, конечно же, Валерия Новодворская, лидер какой-то партии, насчитывающей, если не ошибаюсь, не то 75, не то 84 человека. Она изъявила страстную готовность защищать дело Ельцина с оружием в руках. Так и представил я себе, как с автоматом Калашникова или с винтовкой наперевес мчится пышнотелая дамочка в страшный бой, шлепая себя пятками по ягодицам…
Советская Россия. 1993. 2 октября
Юбилейные поросёнки и похоронные побасёнки
В сентябре 1997 года отмечалось восьмидесятилетие актера и режиссера Юрия Любимова, основателя Театра на Таганке… Что за пора такая настала: одно за другим — то юбилеи, то похороны. Да все пышно, с размахом, на государственном уровне! Вспомните: не успели мы, по выражению Галины Старовойтовой, "научиться жить без Андрея Сахарова", как вскоре пришлось учиться жить, по ее же словам, без Алеся Адамовича; едва повеселились на славном юбилее великого артиста Зиновия Гердта, как тут же пришлось отплясывать на бесподобном юбилее величайшего артиста Геннадия Хазанова; только что порезвились на вселенском юбилее мультилауреата Никиты Михалкова, как вскоре оросили слезами гроб грандиозного историка Дмитрия Волкогонова; еще не успели унять рыдания над могилой лишь перед смертью открывшегося большого антисоветчика Юрия Нагибина, как нагрянул "сценический" юбилей полубожественной Аллы Пугачевой со скрытой датой; лишь отдышались от столь же таинственного юбилея Людмилы Зыкиной, известной переметчицы, как, обливаясь слезами, склонились в своих пыльных шлемах над гробом Булата Окуджавы, певца расстрелыциков нашего парламента; пока остывали наши ладони от аплодисментов по случаю юбилея Дмитрия Лихачева, как вдруг, холодея от ужаса, видим в газете: "Я Бродского читаю и читал. Мне Бродский совершенно не противен"; еще не очухавшись от суперюбилея Андрона Кончаловского, узнаем: нет среди нас Бориса Брунова… А впереди еще 70-летие Екатерины Лаховой, 85-летие Галины Старовойтовой, 100-летие Наины Ельциной.
Но вернемся к юбилею Любимова. Он по существу мало чем отличался от празднования юбилея Хазанова, допустим, или Пугачевой. Те же восторженные вопли, та же назойливость, то же пускание мыльных пузырей. Но в поведении самого юбиляра были две особенности, которые удивляли.
Первая имеет весьма частный, но в устах старого артиста поразительный характер. Он выступал в день юбилея по разным каналам телевидения и, в вольном переложении цитируя известные слова Гоголя, каждый раз говорил не "побасёнки", а "побасенки". Господи, да это же все равно, что вместо Гоголь сказать Гоголь. Какую жизнь надо прожить, какие книги читать, с кем дружить, чтобы иметь такое произношение? Неужто грандиозный артист никогда не читал, хотя бы, допустим, у Баратынского:
Узнайте: ласковый бесёнокМеня младенцем навещалИ колыбель мою качалПод шепот легких побасёнок…Разве маэстро не встречал у Майкова:Вот — побасёнками старик потешил вас,Вы посмеялися и прочь пошли смеясь…Как можно было не заметить у Некрасова:За лишнее считал их (писателей) в мире бремя.Звал книги побасёнками: читатьНе то ли же, что праздно тратить время?