Честь и бесчестье нации

Имея в виду начальную пору войны, Раздинский пишет: "Главная задача Сталина — заставить Запад открыть второй фронт. Как он ему (!) был нужен страшной зимой 1941/42 года!" Этот выкормыш демократии, как все тот же Солженицын, не может смотреть на войну иначе, как на личное противоборство Гитлера и Сталина, ибо сам он никогда не чувствовал ответственности за родную страну. Так вот, милок, второй фронт был нужен армии, обливавшейся кровью, всему советскому народу, также тебе самому и твоим родителям, которых фашисты уничтожили бы в первую очередь, доведись им взять Ташкент. А что касается той зимы, то она была не столько страшной, сколько радостной, ибо в самом ее начале, 5 декабря, началось наше первое большое наступление, завершившееся разгромом немцев под Москвой. Уж такие-то вещи надо бы знать историку.
  
"Однако открывать второй фронт Черчилль не торопился, — продолжает мурлыкать спасенный от душегубки вольнодумец, — он давал Красной Армии изойти кровью. Что ж, Сталин его понимал. На его месте он действовал так же". Право, Радзинский может претендовать на звание абсолютного чемпиона бесстыдства в деле поношения своей родины. "На его месте" Сталин оказался, например, в январе 1945 года, когда англо-американские войска трещали по швам и откатывались под мощными ударами немцев в Арденнах, и Черчилль отчаянно воззвал к Сталину о помощи, о спасении. И что же Сталин? Давал союзникам исходить кровью? Нет, он приказал начать 12 января, на восемь дней раньше намечавшейся даты, грандиозную Висло-Одерскую наступательную операцию, и этот "второй фронт" был спасением для союзников. А наше вступление в войну против Японии? Мы и там не ждали, а объявили войну 9 сентября 1945 года, ровно через четыре месяца после победы над Германией, как и было условлено на Ялтинской конференции.
Повествуя далее о ходе войны, Эдвард даже не упоминает о таких важнейших ее событиях, как битва на Курской дуге, освобождение Киева, взятие Варшавы, Кенигсберга, Будапешта, Праги, других столиц Европы и даже самого Берлина. Поэтому когда он констатирует: "И вот пришла Победа", то читателю совершенно непонятно, откуда она взялась. Действительно, рассказу о том, что киносценарист Алексей Каплер по кличке Люся завел шашни с дочерью Сталина, автор, будучи прославленным специалистом по "клубничке", отвел четыре страницы, а рассказу о разгроме немцев под Москвой — полстраницы, о Сталинградской битве — 14 строк. Ну еще бы! Ведь Каплер, говорит, "был другом моего отца". Это, впрочем, не помешало любящему сыну назвать покойного папиного друга главным бабником столицы, присовокупив сальный анекдотец о нем, "тучном и некрасивом". К тому же "и писал он не лучше других". Очень интересная характеристика!.. Однако если волокитские наклонности папиного кореша подкреплены конкретным примером (действительно, ему было под сорок, а Светлана Сталина еще бегала в белом передничке в школу), то аттестация его литературного дарования звучит как-то уж слишком отвлеченно. Ее можно было бы конкретизировать, допустим, так: "Да и писал он не лучше моего папы, тоже сценариста…"
Геббельс мог бы лишь мечтать о таком помощнике
Но, может быть, строки о победах под Москвой и Сталинградом хоть и скупы, кратки, а тем не менее очень глубоки, весомы, правдивы? Увы… Автор твердит старую басню битых гитлеровских воителей: "Генерал Мороз помогал России". Словно мороз костенил немцев, но согревал русских. Приводит высказывание из воспоминаний генерала Блюментритта: "Уже 12 октября ударили настоящие морозы". Это какие же — настоящие?
Оказывается, сочувственно сообщает сочинитель, 3 ноября температура понизилась до минус восьми. Ну, если это для немцев такой страшный мороз, то чего ж они не поторопились взять Москву до 12 октября или хотя бы до 3 ноября? Вон же Наполеон-то, как уже отмечалось, с его конной тягой да пехтурой уже в начале сентября припожаловал в Белокаменную. Баталист, однако, продолжает налегать на беспощадность и коварство нашего могучего союзника генерала Мороза: "Встали пораженные жестокими холодами танки Гудериана. И вся двухсоткилометровая дуга немецкого охвата Москвы застыла на лютом морозе". Из этих слов можно понять, что баталист никогда не видел карту Московской битвы. Во-первых, танки Гудериана были остановлены под Тулой, примерно в 180–200 километрах от Москвы, Во-вторых, никакой "дуги охвата Москвы", в отличие от Тулы или позже — Курска, не существовало. В-третьих, уж если назвать "дугой" линию фронта от Калинина до Тулы, то это не двести километров, а раза в два больше, О битве на Волге нам сообщается: "Великой вехой в войне Сталин сделал (!) битву за город своего имени — Сталинград…" Как просто: захотел и сделал из сугубо личных соображений. "Город был превращен в пустыню, начиненную железом и трупами, — но он не позволил его отдать". Кто-то, дескать, хотел отдать, но Сталин, разумеется, из тех же личных соображений не позволил.
И что же дальше? А дальше, говорит, "к декабрю 1942 года было подготовлено наступление". Это почему же к декабрю и всего лишь подготовлено? Наступление, как известно, подготовлено было к 19 ноября, и в этот же день началось. Но просветителю неймется: "С севера, юга и востока войска (сказать "советские" у него язык не поворачивается. — В. Б.) охватили немецкую (сказать "фашистскую" он не в силах. — В. Б.) 6-ю армию, в рождественские праздники заставили ее медленно погибать от голода и морозов. Какая нецивилизованность — в рождественские праздники! Но странно! Если Красная Армия "охватила" фашистов лишь с трех сторон — с севера, юга и востока, то почему же, вместо того чтобы глупо погибать в радостные рождественские дни от голода и морозов, не рванули они на запад? Опять ничего не понимает наш баталист! Начав 19 ноября силами трех фронтов контрнаступление, наши войска уже 23 ноября замкнули кольцо, и фашистам не оставалось ничего другого, как сдаться в плен или попробовать вырваться. Попробовали 12 декабря — не получилось. А уж как старались! И снаружи кольца, и изнутри. И тут действительно начали они медленно погибать от голода, морозов, а главное — от нашего огня. А потом и в плен сдались — более 90 тысяч оставшихся в живых…
Почему высоколобый хохотун Эдик не стал генералиссимусом
Можно было бы еще долго любоваться весьма экзотической картиной Великой Отечественной войны, укоренившейся в черепной коробке Радзинского, но все-таки война — это не главное в его книге "Сталин" и в его потрясающих телесериалах. Главное — сам Сталин. Как личность, как государственный деятель, как историческая фигура. И тут биограф начинает издалека — с прадеда Зазы Джугашвили, деда Вано, отца Виссариона, матери Екатерины, с рождения своего героя, а кончает его женой, детьми, и не забыта даже теща! Все они конечно же были не чем иным, как скудельными сосудами ужасных пороков. Дотошность автора в исследовании помянутых пороков поистине изумляет.
Вот мать Екатерина Георгиевна. Казалось бы, какое имеет значение, в каком возрасте она вышла замуж. Рой Медведев, в своей брошюре "Семья тирана" иногда правильно указывающий даты, пишет там: "В 1874 году 19-летняя Екатерина Геладзе вышла замуж". "Нет! — оглашает просторы державы Радзинский. — Грубейшее искажение исторической правды! В результате многолетних архивных изысканий я установил, что ей было 16!.." Тот же Медведев пишет: "17-летняя Надежда Аллилуева соединила свою судьбу с судьбой Сталина". "Ложь! — снова испускает вопль правдолюбивый историк. "Ей было 16!.."
  
И тут, право, хочется сказать: "Хорошо, мусье Эдвард, пусть обеим женщинам было по 16, только успокойтесь. Лучше подумайте вот о чем. По одной из легенд, что витают вокруг семьи знаменитых писателей Радзинских, ваша матушка Розалинда Гавриловна вышла замуж за вашего батюшку Станислава Адольфовича, когда ей было под шестьдесят. И как вы думаете, когда лучше рожать, когда дети родятся крепче, умнее, талантливей — в 16–17 или в 60? Не кажется ли вам, что если бы ваша мама родила вас в том возрасте, в каком Екатерина Джугашвили родила Иосифа, то, глядишь, и вы стали бы генералиссимусом, а не телевизионным поденщиком? Вот вопрос!"