Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 1

– Ну и что?
– Разве в свои шестнадцать лет мадемуазель не подумывает о замужестве?
– Откуда вы это взяли? – строго спросила Андреа.
Николь собралась было сказать дерзость, но вовремя спохватилась: она хорошо знала Андреа и поняла, что разговор, еще не начавшись, может тут же и закончиться.
– Конечно, я не могу знать, о чем думает мадемуазель, но я простая крестьянка и поступаю, как велит природа.
  
– Вот интересно!
– Как! Разве это не естественно – любить и быть любимой?
– Допустим. Что ж дальше?
– Я люблю одного человека.
– А он вас любит?
– Думаю, да, мадемуазель.
Поняв, что слова ее прозвучали не очень-то убедительно, Николь исправилась:
– То есть я уверена в этом.
– Прекрасно, насколько я вижу, вы в Таверне не теряете времени зря.
– Нужно же подумать о будущем. Вы – знатная барышня и, конечно, получите наследство от какого-нибудь богатого родственника, а у меня даже родственников нет. У меня будет только то, что я добуду себе сама.
Все это казалось Андреа делом нехитрым; мало-помалу она перестала думать о тоне, в котором произнесены были не понравившиеся ей слова, и ее врожденная доброта взяла верх.
– Так за кого же ты хочешь выйти? – спросила она.
– Ах, мадемуазель знает его, – глядя своими хорошенькими глазками прямо в лицо Андреа, ответила девушка.
– Я его знаю?
– Прекрасно.
– Да не томи же – кто он?
– Я боюсь, мой выбор не понравится мадемуазель.
– Мне?
– Да, вам.
– Значит, ты сама не считаешь его удачным?
– Я этого не говорю.
– Ладно, назови его, не бойся. Господа должны принимать участие в людях, которые хорошо им служат, а я тобой довольна.
– Мадемуазель так добра!
– Да говори же и зашнуруй меня наконец!
Николь призвала на помощь всю свою проницательность, собралась с силами и проговорила:
– Это… это Жильбер!
К ее великому изумлению, Андреа и бровью не повела.
– Жильбер! Маленький Жильбер, сын моей кормилицы?
– Он самый, мадемуазель.
– Как! Ты хочешь замуж за этого мальчика?
– Да, мадемуазель, за него.
– И он тебя любит?
Николь почувствовала, что решительный миг настал.
– Он сам сто раз говорил мне об этом, – ответила она.
– Ну что ж, выходи, – спокойно проговорила Андреа, – не вижу никаких препятствий. Твои родители умерли, он сирота, так что оба вы сами распоряжаетесь своей судьбой.
– Конечно, – пробормотала Николь, совершенно ошеломленная тем, что дело ее решилось вопреки всем ее предчувствиям. – Значит, мадемуазель не против?
– Вовсе нет. Только вот оба вы еще очень молоды.
– Значит, сможем дольше прожить вдвоем.
– Но вы ведь оба бедны.
– Мы будем работать.
– А где же будет работать он? Парень ведь ничего не умеет.
Устав от притворства, Николь внезапно перестала осторожничать:
– Если позволите, я хотела бы сказать, что мадемуазель плохо относится к бедному Жильберу.
– Вот как? Я отношусь к нему так, как он того заслуживает. Он же лентяй.
– Зато, мадемуазель, он много читает и хочет лишь одного – учиться.
– Он своеволен, – продолжала Андреа.
– Но только не с мадемуазель, – отозвалась Николь.
– Что ты имеешь в виду?
– Мадемуазель это известно лучше, чем кому бы то ни было. Вы же заставляете его приносить дичь к столу.
– Я?
– А ему порой приходится прошагать десять лье, прежде чем он что-нибудь найдет.
– Ей-богу, мне никогда и дела не было до…
– До дичи? – насмешливо подхватила Николь.
Будь Андреа в обычном расположении духа, она, быть может, посмеялась бы шутке горничной и не заметила бы таящейся в ней горечи. Однако в это утро нервы у нее были натянуты как струны. Каждому слову Андреа, каждому ее движению предшествовала нервная дрожь. Даже малейшее мысленное усилие составляло для нее препятствие, которое всякий раз нужно было преодолевать; выражаясь современным языком, Андреа была раздражена. Слово это – удачное изобретение филологов: оно напоминает нам о дрожи, которая пронизывает нас, если мы откусим кусок какого-нибудь очень терпкого плода или прикоснемся к чему-либо шероховатому.
– Это что еще за шуточки? – внезапно придя в себя, осведомилась Андреа, к которой вдруг вернулась ее проницательность, исчезнувшая было из-за дурного самочувствия.
– Это не шуточки, мадемуазель, – отвечала Николь. – Шуточки хороши для знатных дам, а я – бедная девушка и честно говорю только то, что есть.
– Так что же ты говоришь?
– Мадемуазель клевещет на Жильбера, который к ней очень внимателен. Вот и все.
– Он лишь выполняет то, что должен делать слуга.
– Но Жильбер не слуга, ему денег не платят.
– Он сын наших бывших арендаторов, мы его кормим, даем ему кров, а он взамен ничего не делает. Тем хуже для него, потому что в таком случае он вор. Но к чему это вы клоните и почему с таким рвением защищаете мальчишку, на которого никто не нападает?
– О, я прекрасно знаю, что мадемуазель на него не нападает, – ответила Николь с улыбкой, хотя внутри вся ощетинилась.
– И сейчас я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
– Потому что мадемуазель просто не хочет понять.
– Довольно, – строго отрезала Андреа, – сию же минуту объясните, что вы хотите сказать.
– То, что я хочу сказать, мадемуазель знает получше моего.
– Ничего я не знаю и даже не догадываюсь, потому что у меня нет времени заниматься вашими загадками. Вы просите моего согласия на ваше замужество, не так ли?
– Да, мадемуазель, и прошу вас не сердиться на меня за то, что Жильбер меня любит.
– Да какое мне дело до того, любит вас Жильбер или нет? В самом деле, вы меня уже утомили.
Николь подскочила, словно молодой петушок. Гнев, так долго сдерживаемый, наконец прорвался:
– А может, мадемуазель говорила то же самое и Жильберу?
– Да разве я разговариваю с вашим Жильбером? Оставьте меня в покое, мадемуазель, вы просто спятили.
– Если вы с ним не разговариваете или больше не разговариваете, то, думаю, лишь с недавних пор.
Андреа подошла к Николь и окинула ее великолепным, полным презрения взглядом.
– Вы уже целый час собираетесь сказать мне какую-то дерзость. Говорите же, я требую.
– Но… – Николь запнулась, немного смутившись.
– Вы утверждаете, что я разговаривала с Жильбером?
– Да, мадемуазель.
Андреа внезапно пришла мысль, которую она раньше просто не допускала.
– Боже милостивый, бедняжка ревнует! – расхохотавшись, воскликнула она. – Успокойся, моя бедная Леге, я не смотрю на твоего Жильбера и даже не знаю, какого цвета у него глаза.
Андреа почувствовала, что уже готова простить девушку, которая, как оказалось, не надерзила ей, а просто вбила себе в голову невесть что. Николь же, напротив, сама выглядела оскорбленной и не собиралась ничего прощать.
– Я думаю, – сказала она, – этого и не узнаешь, если смотреть на человека ночью.
– Как ты сказала? – спросила Андреа, которая уже начала что-то понимать, но никак не могла в это поверить.
– Я сказала, что раз мадемуазель разговаривает с Жильбером лишь по ночам, как вчера, например, то хорошенько рассмотреть его лицо довольно трудно.
– Если вы сейчас же не объяснитесь, вам несдобровать! – сильно побледнев, воскликнула Андреа.
– Нет ничего проще, мадемуазель, – забыв обо всякой осторожности, проговорила Николь. – Этой ночью я видела…
– Тише, меня кто-то зовет, – прервала служанку Андреа.
И действительно: снизу послышался крик:
  
– Андреа! Андреа!
– Это ваш батюшка, мадемуазель, и с ним гость, который у нас ночевал, – пояснила Николь.