Шпионаж и любовь

Иногда их деятельность словно окрашивалась черным юмором. Во время еще одной драматической автогонки с преследованием Кристина оптимистично пыталась защитить голову Анджея от пуль своей сумкой. Позже он пошутил, что ее трусики послужили бы лучшим талисманом [54]. А в Будапеште им как-то пришлось приютить известного светского льва, ставшего разведчиком, князя Эдди Лобковица, который в то время работал на французское подполье. Заскучав в безопасности их роскошного жилища, князь просто взял шляпу и отправился выпить кофе в лучшем кафе, где наблюдал за официантками через отверстие в газете, специально для этого прожженное сигаретой. Потом они вместе с ним посмеялись над этим, но предпочли поскорее сплавить беспокойного гостя [55]. По мере укрепления позиций немцев Будапешт становился все более опасным, а ни Кристина, ни Анджей не обладали дипломатическим иммунитетом. В августе британцы отметили в документах, что она была «человеком необычайной смелости и ума» [56].
  
Кристина также добивалась помощи от британского посла в Венгрии сэра Оуэна О’Мэлли. Сэр Оуэн приехал в Будапешт из Лондона менее года назад, и его воображение разыгралось уже по дороге, когда он наблюдал за тем, «как отважно сверкает серебряный бекас на капоте моего “хамбера”, вылетавшего на просторную равнину Центральной Европы» [57]. Патриотичный, романтичный, но приверженный условностям, в Хэрроу О’Мэлли играл Антонио, венецианского купца, а роль Порции при нем исполнял Руперт Брук. Позднее он поселился в доме, арендованном у семьи Байрона. Однако сэр Оуэн был оппортунистом, хотя и не совсем обычным. Когда началась война, он отправил домой как можно больше британских подданных, а затем организовал ежедневную информационную службу, используя доверенных сотрудников и свою привлекательную восемнадцатилетнюю дочь Кейт, чтобы, сменяя друг друга, они постоянно сидели на табурете с пробковым сиденьем в ванной посольства и слушали мощный радиоприемник [58]. Он также призвал членов своего персонала арендовать квартиры с видом на железнодорожные пути Западного вокзала, чтобы собирать сведения о длинных эшелонах с танками, гусеничной техникой и артиллерией, проходившей через город под водонепроницаемыми чехлами. Несмотря на это, он регулярно докладывал в Министерство иностранных дел о поддержании сердечных отношений с так называемыми нейтральными странами. Именно поэтому он поначалу не проявлял желания поддерживать работу Секции Д в Венгрии.
Друг Кристины, британский журналист и разведчик Бэзил Дэвидсон описывал сэра Оуэна как «англо-ирландского джентльмена безупречно дипломатического поведения, чьи взгляды… состояли в том, что война, вероятно, проиграна, и, следовательно, не надо ничего предпринимать, чтобы не ухудшить ситуацию, и прежде всего не делать ничего незаконного, тем более в его собственном посольстве» [59]. Когда сэр Оуэн обнаружил, что Секция Д тайно хранит в подвалах посольства мешки с взрывчаткой для предполагаемого подрыва вражеских кораблей на Дунае, он немедленно вызвал Дэвидсона. У него были «бледно-голубые глаза и неприметные очки в тонкой золотой оправе, – вспоминал Дэвидсон. – Все это он обратил в сторону от меня» [60]. Сэр Оуэн в ярости приказал выбросить взрывчатку в Дунай, чтобы не поставить под угрозу дипломатический нейтралитет. Дэвидсон стал persona non grata, и ему еще повезло, что не оказался в Дунае вслед за мешками. «Мы были совершенными дилетантами, – признавал он позже, – законченными любителями и невеждами» [61].
Но сэр Оуэн не смог отвернуться от «молодой, красивой и одаренной» женщины, как он сам описывал Кристину, которая загнала его в угол на одном из обычных приемов-коктейлей в посольстве, проходивших по вечерам в понедельник; дочь сэра Оуэна Кейт была в не меньшей мере очарована Анджеем [52] [62]. Бюллетень сэра Оуэна был его гордостью и радостью, и Кристине потребовалось не слишком много времени, чтобы сгладить напряжение в отношениях между ним и Бэзилом Дэвидсоном, предоставив им шанс поделиться «сильно разбавленными новостями просоюзнического оттенка» с венгерской прессой и радио [63]. В Секции Д отметили, что Кристина оказала «значительную помощь британскому послу», хотя можно сказать, что в выигрыше оказалась другая сторона [64]. Сэр Оуэн не идеализировал Кристину, он назвал ее «чрезвычайно упрямой, индивидуалистичной, привлекательной и капризной», но был полностью покорен ее «непревзойденным мужеством» и докладывал, что «она готова была в любой момент рискнуть жизнью во имя того, во что верила» [65].
В итоге и сэр Оуэн, и Кейт О’Мэлли вскоре помогли – «как можно более незаметно» – с «извлечением» польских солдат и пилотов, а также британских военнопленных, интернированных в Венгрии и Польше [66]. Сэр Оуэн обратился в британское министерство иностранных дел за финансированием и был «поражен», когда ему сказали, что он имеет неограниченный бюджет [67]. Его дочь Кейт тем временем встречалась с Кристиной и Анджеем в будапештских барах, кафе и недорогих пансионатах, где не могли появиться ее высокопоставленные родители, ее модные будапештские туфельки мелькали туда-сюда «с непринужденностью маленькой мышки», – писала позже ее мать, признаваясь, что «изрядно удивилась», узнав, как серьезно ее дочь была вовлечена в подполье [68].
Как и ее очарованный отец, Кейт буквально обожала Кристину, восхищаясь даже «изяществом и легкостью» ее движений. «В них было нечто животное, – отмечала Кейт, – что-то от антилопы» [69]. Почти ежедневно они совместно подвергались риску, а кроме того, сплетничали и беззаботно болтали о пустяках, и в скором времени они с Кристиной чувствовали себя почти сестрами. Однако Кристина не была довольна тем, что Кейт столь же горячо восхищается Анджеем. Тем летом Кристина и Анджей поселились в общей квартире, но теперь Кейт и Анджей вдвоем бродили по рынку, Анджей учил Кейт песням о пограничье, где «колосья такие зеленые, такие зеленые, что можно пройти между ними невидимым, совсем невидимым» [70]. Тем временем Кристина наставляла одну из немногочисленных юных подруг в городе, что «надо любить мужчину так сильно, что не будет иметь значения… нужна ли ему помощь с протезом или необходимо поставить ему клизму» [71]. (Анджей все еще вывозил из страны огромное количество людей, и по мере того как система охраны ужесточалась, ему все чаще приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы вступить в контакт со знакомыми контрабандистами, и это создавало тяжелые проблемы с ногой, поскольку с самого начала войны он не получал настоящей медицинской помощи.) Однако если романтическая искра и погасла, отношения Кристины с Анджеем стали глубже и доверительнее, чем с любым из других мужчин в ее жизни.
В конце сентября 1940 года, когда положение в Венгрии ухудшилось и офицеры вермахта затянули тугую сеть наблюдения на железнодорожных станциях Будапешта, Кристина и Анджей занялись сбором информации о перемещении войск и грузов по всей стране. По просьбе англичан они организовали надзор за всем основным железнодорожным, автомобильным и речным трафиком, особо отмечая наращивание пограничных постов на границах с Румынией и Германией. Кристине позже приписывали диверсии на дунайском маршруте, а также заслугу по предоставлению жизненно важной информации о транспортировке нефти в Германию с месторождений Румынии [72]. Они с Анджеем также передавали британское оружие и взрывчатые вещества беженцам-полякам в Венгрии и доставляли его в Польшу, а также, по крайней мере один раз той осенью, и сами удачно это оружие использовали [53].
  
Наблюдая, как румынский бензин отправляется потоком через Венгрию в Австрию, Анджей с одним из друзей как-то раз подорвали баржи на Дунае, установив на них ночью, в ледяной воде, магнитные мины, в то время как Кристина, которая не умела плавать, нетерпеливо ждала на берегу, чтобы увезти их на самой быстроходной машине. Позднее те баржи взорвались далеко от порта, так что у охраны не было шансов спасти груз [54]. Теперь даже сэр Оуэн преодолел свою неприязнь к саботажу, организованному УСО. Глубоко впечатленный, он позднее утверждал, что у Кристины «положительно была ностальгия [так!] по опасности… [и] она могла делать с динамитом все что угодно, разве что не ела его» [55] [73].