Наша навсегда (СИ)

— Привет, малышка.
Игнат, показательно не обращая внимания на Лешу, сделавшего легкое, едва заметное движение навстречу, словно на пути у него хотел встать, улыбается.
Легко, весело, безбашенно. По-прежнему.
А я только моргаю с досадой.
И смотрю, да.
Так же жадно, как и до этого на Лешу. Ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.
Невозможно отвернуться, перестать изучать такие знакомые черты лица. Рассматривать мельчайшие детали.
  
Он изменился тоже.
Стал массивней, тяжелее, но тяжесть эта сухая. Если Лешка просто раздался в плечах и груди до невозможности, словно много времени проводил в спортзале, в тренировках, то Игнат заматерел.
Повзрослел.
Высох, будто дерево, крепкое, ставшее железным под истязающими его ветрами пустыни. И кожа темная стала. С юга приехал недавно? Отдыхал?
Волосы — в стильной стрижке, легкие росчерки белых морщинок у ставших синими на контрасте с кожей, до безумия яркими, глаз.
Он смотрит на меня, беспечно, весело, словно ничего особенного не происходит. Словно мы только вчера расстались, без особых напрягов и проблем.
И я все еще “малышка”. Ударом под дых. Острой болью.
Именно это старое мое прозвище, вызывающее физическую боль, теперь, и приводит в чувство.
— Привет, — отвечаю я сухо, — тоже навещаешь?
— А как же! — Игнат делает шаг вперед, не сводя с меня ставших мгновенно жесткими внимательными глаз. Леша тут же смещается вперед, все-таки пытаясь широким плечом меня прикрыть от наглого взгляда Лиса, а я синхронно шагаю назад.
Чтоб сразу из-под влияния их обоих выскользнуть.
А то как-то… Дежавю.
Игнат скользит быстрым взглядом по Лешке, чуть морщится, но не комментирует. Снова возвращается ко мне.
— Постриглась…
Еще один Капитан Очевидность…
— Мне пора, — решаю прекратить истязание собственных нервов, шагаю еще назад, но Лис и Лешка, снова будто сговорившись, как пять лет назад, с пугающей синхронностью двигаются за мной, сразу становясь так, чтоб я оказалась между ними!
— Подвезу, — хрипит Лешка, и ворот его свободной светлой майки как раз на уровне моих глаз. Вижу, как сильно и взволнованно бьется синяя жилка у основания шеи.
— Я подвезу, — Лис одет в футболку, тоже светлую, оттеняющую рисунки на коже. А сама кожа… Нет, это не тот загар, который бывает после курорта. Другая прожарка. Долго жил где-то на юге?
Боже, зачем мне это знать? Для чего я вообще об этом думаю?
— Свали, — рычит Лису Лешка, и это сейчас звучит в разы страшнее, чем раньше, когда ему было чуть больше двадцати лет. Тогда это была безбашенная агрессивность, когда следующий шаг — уже удар.
Теперь это рык матерого зверя, предупреждающий, грубый, сам по себе сбивающий с ног.
Кажется, что любого снесет с дороги.
Но Лис всегда имел иммунитет, да.
Потому что, вместо того, чтоб отшатнуться, слушая инстинкт самосохранения, он улыбается еще ласковей, показательно расслабляет руки и подается вперед.
— Ты же в знаешь, что нет.
Лешка молчит, но словно каменеет всем телом. И глаз с Лиса не сводит. Нарочито беспечного, нарочито раскованного. Нарочито. Как раскачивающаяся, распустившая капюшон кобра перед ударом.
Атмосфера между нами тремя, и без того не особо легкая, густеет так, что дышать становится больно.
И я, пусть теперь вполне уже стрессоустойчивая и бронебойная, все же не выдерживаю.
— Я никуда не поеду ни с кем! — разрываю я с треском гудящий от напряжения воздух.
Они перестают смотреть друг на друга и синхронно переводят взгляды на меня.
О, черт…
Отвыкла я от двойного воздействия этих бешеных глаз!
Вонзаю ногти в ладони сильнее, так, что чуть ли слезы не брызжут из глаз, и повторяю твердо:
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной. — Оживает первым Лешка.
— Да щас! Со мной! — Перебивает его Лис.
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают!
Смотрят снова друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я…
А я постоянно ощущаю мощное, безумное дежавю.
Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел…
Все было. И ничем хорошим это не кончилось.
Для меня.
Потому надо просто прекратить сейчас.
Пять лет назад я не смогла остановить стихийное бедствие, слишком наивная была, слабая. Слишком уверенная в себе, в том, что ничего со мной плохого никогда не случится. И всех меряющая по себе.
А это — главная ошибка всех наивных и глупых куриц.
По себе можно мерить только себя.
Тогда не будет потом больно прозревать.
Мне было больно. Чуть не умерла от болевого шока, да.
Черт, да мне до сих пор больно! Но это уже другая боль, фантомная. Когда болит ампутированная давным давно конечность. Ноет, выматывает, постоянно напоминая о себе.
Ее давно уже нет, а все еще болит…
***
 
 
У меня болит в груди ампутированный нерв.
 
Тот, что раньше отвечал за влечение к тебе.
 
Тот, что с кровью выдирал врач, на корточки присев,
 
Когда, судорожно взвыв, я каталась по траве.
 
С мясом вырванную жизнь удалили от греха,
 
А в меня вложили то, что под бурей устоит,
 
То, что выручит, спасет, раздувая, как меха,
 
Как кузнечный горн внутри, тот, который не болит.
 
И я счастливо живу, у меня все хорошо.
 
И кузнечный горн искрит, разгоняя жизнь во мне.
 
И не вою, если ты просто мимо вдруг прошел.
 
Правда, иногда болит ампутированный нерв.
 
 
 
16.11.24. М. Зайцева
 
 
  
4
 
— Ты сейчас отсюда уползешь, — голос Лешки еще ниже, а взгляд на Лиса — еще тверже. Не предупреждение это, не угроза. Констатация факта.
— Посмотрим, — шало улыбается Лис, — кто уползет. Давно кровавые сопли не подбирал? Или на своих шестерок скинешь?
Он скользит взглядом по тонированным стеклам здоровенного черного внедорожника Камня.
— Всегда сам справлялся, — мне кажется, или Лешка обиделся? — это ты с собаками лазишь теперь…
Лис перестает улыбаться, ошалело смотрит на Камня, словно не может поверить в услышанное.
А затем, видимо, все же понимает, что это не слуховая галлюцинация, а реально его сейчас в чем-то обвинили.
В чем-то очень неприятном.
Обидном.
— Охуел, — констатирует Лис и резко бьет Камня по физиономии. Кулаком.
Я успеваю только в сторону отскочить, в полном шоке от мгновенной смены декораций.
— Малышка, подожди, я сейчас… — замечает мои перемещения Лис, а в следующее мгновение рывком пригибается от летящего в него кулака Камня, уходит вниз и изо всех сил толкает его на машину.
Грохот такой, словно грузовик стотонный упал!
Камень, спиной упавший на дверцу и явно ее помявший, встряхивает головой по-собачьи, взгляд его становится совершенно диким. Безумным!
Ой-ей!
Это вообще не похоже на те драки, что эти два дурака устраивали пять лет назад, хотя и тогда мне происходящее казалось жутким и смертельным.
Ничего я о смертельном не знала, оказывается!
Вот сейчас и пронаблюдаю. В прямом эфире!
Машина сотрясается, хлопают дверцы, выскакивают мужики самого пугающего, самого страшного вида и кидаются на Лиса.
  
Тот только отскакивает легко на метр и безумно, ласково улыбается. Его лицо с этой нежной улыбкой еще страшнее, чем сумасшедший взгляд Камня.
— Стоя-а-ать… — хрипит Камень, тормозя мужиков, уже кинувшихся к Лису, — я сам…