Наша навсегда (СИ)
— Вот здесь хороший хоспис, — лечащий врач мамы дает мне визитку с красивым птичьим принтом. То ли лебеди, то ли аисты, не вглядываюсь, благодарно киваю. — Там, конечно, не дешево, — продолжает он, — но там полноценный медицинский уход, грамотные работники…
— Да-да… — говорю я, — спасибо вам… Она… У нее улучшения будут вообще?
— Пока она так яростно отказывается от лечения, вряд ли, — вздыхает врач, — при лечении последствий инсульта самое главное — это сроки. Чем быстрее оказали помощь, чем активней сам пациент готов восстанавливаться… У меня в практике были случаи, когда полностью лежачий пациент вставал и жил дальше полноценно. А бывало, что при совсем небольшом поражении мозга, пациент не хотел лечиться, не соблюдал рекомендаций, и в итоге, получал второй инсульт, а там и третий… Сами понимаете, очень много от человека зависит…
— Да, понимаю, — я со вздохом кошусь на дверь маминой палаты, — скажите… А то, что она… Что у нее галлюцинации… Это нормально?
— Знаете, при поражении мозга сложно сказать, какие именно будут последствия… Так что… Надо наблюдать…
— Сколько она еще тут должна пробыть?
— Еще неделю примерно, надо по динамике смот… — тут врач замолкает, глядя мне за спину, а затем договаривает медленно, — реть… Добрый день, Алексей Викторович.
— Добрый… — я вздрагиваю от хриплого низкого рыка, поворачиваюсь. Ну конечно. Не усидел в машине, пришел! Лешка подходит совсем близко, кладет тяжеленную, словно каменная плита, ладонь мне на плечо. Очень по-собственнически. Сразу давая понять, кто он такой для меня. Или, наоборот, кто я для него. Прямо-таки демонстрация намерений, черт! — Что тут? Есть улучшения?
— Эм-м-м… Я, собственно, Василисе все сказал… — врач переводит взгляд с лица Лешки на его ладонь, затем мне в глаза. И тут же пугливо смотрит в документы, словно опасается долго задерживать взгляд на мне, — вот здесь… Все результаты… Вы можете с ними проконсультироваться у других специалистов…
— Хорошо, — Лешка нахально забирает листки из рук врача, — так и сделаем. Хотя, думаю, ничего нового нам не скажут. Тут хорошие спецы, Вась, одни из лучших в стране.
— Спасибо, Алексей Викторович, — с достоинством кивает врач, — в любом случае, бытует мнение, что лучше проконсультироваться у нескольких специалистов… И я передал Василисе контакты хосписа…
— Посмотрим, — также солидно и спокойно басит Лешка, чуть притягивая меня к себе, — Вась, ты иди с мамой попрощайся, а я с доком чуток поговорю…
Он мягко целует меня в макушку, затем отпускает.
И я иду, красная, словно вареный рак, чуть-чуть злая из-за такой бесцеремонной попытки влезть в мои дела, и в то же время почему-то довольная.
Я оценила, как сильно изменился взгляд врача, когда он понял, что я не одна. И оценила, что врач знает Лешку.
Наверно, мой Камень тут, в городе, вообще известная личность. Впрочем, я так и предполагала. Не зря же водила такси его по номерам машины узнал…
Мама ожидаемо не желает со мной общаться, шипит что-то яростно, руки по-прежнему привязаны к кровати. Она выдирает любые капельницы, не дает ставить уколы.
Я смотрю на нее и пытаюсь найти внутри хоть какие-то эмоции. Хоть немного. Это же мама моя. Она меня родила. Она меня воспитывала. Как умела. Сказки на ночь… Нет, этого не помню. Песенки… Поцелуи… Черт… Тоже не помню. Может, и были, когда я совсем крохой была, а потом… Потом Спаситель призывает воздерживаться, потому что тело — это временное. А вот душа — вечное. И надо о спасении души думать, и детей не ласкать, а показывать, что мир вокруг — лишь испытание на пути к вечности.
Боже… Какой жуткий бред.
А ведь когда-то мне это казалось настолько естественным, что даже не задумывалось о том, что есть люди, которые живут по-другому. Ласкают детей, целуют утром друг друга, стараются дотронуться лишний раз до любимого… У меня этого не было всего. И вот теперь я думаю, что своим детям я дам максимум любви. Максимум ласки и нежности. Дети должны расти в любви. Потому что в одном адепты секты правы: мир вокруг — суровое испытание. И надо, чтоб дети знали, что у них всегда есть тихая гавань, куда они смогут вернуться. И выдохнуть. Насколько мне было бы легче, если б мои родители любили меня? Поддерживали?
Какой процент вероятности, что я бы, узнав о предательстве своих парней, сбежала бы на край света, а не вернулась бы к маме плакать и переживать?
И как бы, в этом случае, моя жизнь изменилась?
Не было бы этих пяти лет горького безнадежного одиночества…
Хотя…
В этом случае, и меня бы, такой, какая я сейчас, тоже не было…
— Чего пришла опять? Иди нахрен, к своему папаше, — сухо говорит мама, как-то неожиданно успокаиваясь.
— Мама… Ну что ты говоришь… Отец умер, — говорю я, стараясь вывести ее на диалог. И узнать хоть что-то о своем биологическом отце. Ведь я почти на сто процентов уверена, что тот человек, что лежит сейчас в неухоженной могиле на муниципальном кладбище, мне не родной.
— Ага, как же… Дождешься от этой твари… — мама смотрит в окно, лицо ее, худое, с омертвелой левой стороной, кажется серым, бумажным, ненастоящим каким-то, — живой он. Тогда все его дружки сдохли, а он выжил… Урод. Лучше бы он сдох.
— Мама… — я говорю тихо, аккуратно, словно по минному полю ступаю, — а как его имя?
— Имя? Нахрена тебе его имя? Думаешь, видеть захочет? Не захочет. Он сказал мне, чтоб я тебя убила. Наверно, надо было так сделать… — она все говорит и говорит, а у меня слезы текут по щекам.
Понимаю, что не в себе она, что это — не та женщина, которая всю мою сознательную жизнь рядом была, худо-бедно защищая, оберегая… И, может, все же, любя?
И все равно. Это так больно, слышать, что тебя не хотели. Что ты — просто ошибка, за которую всю жизнь расплачиваются…
— Вася… — открывается дверь палаты, и на мое плечо ложится охраняющая, поддерживающая ладонь. И я не могу отказать себе в маленькой слабости, прислониться к его крепкой груди, поймать эти волны уверенности, жизнестойкости, силы, что окутывают его, — нам пора. Лис уже внизу.
Мы утром разъехались по делам. Лис помчался кого-то встречать, а мы с Камнем — сюда, в больницу.
Мама, услышав еще один голос, разворачивается и смотрит на Лешку.
И так смотрит, словно… Словно узнает его!
Я замираю, во все глаза глядя на маму.
Узнает? Это как?
— Ты-ы-ы… — она силится подняться, но не может, смотрит на Лешку безумными глазами, — ты… Что ты здесь?.. Ты же сдох! Сдох!
— Мама… — шепчу я пораженно. От ее лица, белого-белого, от слов ее страшных мурашки по коже бегут. О чем она вообще?
— Ты сдох! Сдох! Вы все там сдохли! Все! Кроме этого ур-р-рода… Он выжил, тварь… Лучше бы он сдох!
— Вася… — я слышу в голосе Камня замешательство, — это она про что?
— Не знаю… Она… Она не в себе! — я поворачиваюсь к Лешке, кладу руки на его грудь, — выйди, пожалуйста… У нее галлюцинации…
— Не трогай мою дочь! — рычит мама, и я клянусь, у нее на губах пена выступает! — Не смей! Хватит того, что ее отец меня кинул! Еще и ты! Все вы одинаковые!
— Мама… — я бросаюсь к ней, пытаюсь погладить, успокоить, — мама… Тебе показалось, показалось… Лешка, врача надо!
— Лешка? Он не Лешка! Он Витька! Витька Каменев! Дружок папаши твоего! Не смей ее трогать, ур-р-род! Не смей! Добрался сюда, нашел! На тот свет хочешь утащить! Даже из могилы достал!
Она принимается биться в припадке, до крови раздирая привязанные за запястья руки, я ее пытаюсь уложить обратно на кровать, и в этот момент в палату вбегает медсестра.
Я отступаю в сторону, прячусь на груди у Лешки, замершего каменным истуканом.
За моей спиной мама, уже затихая после укола, все еще шипит по-змеиному, проклиная незнакомого мне Витьку Каменева, его друзей, моего отца. Каждое слово меня бьет в сердце, словно тупым ножом режет.
Не сразу понимаю, что Лешка уже утащил меня в коридор, и теперь мы стоим, обнявшись, и нас обходят пациенты и врачи.