Преддверие войны (СИ)

— Арифмопеев?
— Я!
— Амбросов?
— Я!
— Биттенбиндер?
— Я!
— Городецкий!
— Я!
— Дегтярёв?
— Я!
Тут неожиданно для всех из строя вывалился кто-то из студентов и, сделав два шага вперёд, мягко стал валиться в пыль. Его еле успели подхватить у самой земли.
— Медика сюда! — заорал офицер, проводящий вечернюю поверку, и младший унтер сорвался с места и убежал в сторону медицинской палатки.
  
Вскоре пришел доктор, осмотрел обмякшего студента, вяло похлопал его по щекам, раскрыл свой докторский саквояж, выудил из него флакон с нашатырём и дал нюхнуть бедолаге.
— Агрх, апчхи.
— Тепловой удар, — констатировал врач. — Дайте ему воды и уведите в палатку, к утру оклемается, и не проводите долго вечерние проверки, многие непривычны и ослаблены в связи с пиковыми физическими нагрузками. Приедут обратно, кляузы начнут черкать. Окститесь, господа офицеры. Всё, если я больше не нужен, то заканчивайте, а то ещё кто-нибудь свалится в обморок.
Вечернюю проверку тут же быстро завершили и отправили нас по палаткам, где мы перед сном обсудили всё произошедшее с нами за день.
— Что-то у нас на сборах, что ни день, то либо стреляют в кого-то, либо сами без причины валятся в пыль, маменькины сынки, донер веттер! — возмущался Пётр.
— Да брось ты, среди нас разные есть, если ты родился на севере, то переживать жару тяжело, особенно испытывая такую резкую нагрузку. Все же, мы технари, а не ботаники.
— Ладно, Федя, толку об этом рассуждать, завтра опять рано вставать и снова идти на занятия. Эх, а если война и вправду начнётся, а мы уже здесь устали, а на войне всё ведь совсем по-другому окажется.
— Да… как на войне будет, никто из нас не знает, и лучше туда не попадать, — пробормотал я, уже засыпая, и тут же провалился в крепкий, без сновидений, сон.
Вся следующая неделя прошла в постоянных занятиях, стрельбах и робких попытках вождения. В нас пытались впихнуть сразу буквально всё, получалось, как обычно в таких случаях, не очень. К вечеру мы еле волочили натёртые мозолями ноги и без сил падали на свои койки, благо кормили нас отменно, и если не всегда вкусно, то почти всегда очень сытно, а большего нам и не требовалось.
Что касается любви, то я вспоминал о ней только на занятиях, и то, когда они случались на редкость нудными. Всё остальное время никакие амурные дела мою голову не посещали, и ни Елизавета, ни Женевьева мне по ночам не снились, да и вообще, почти ничего не снилось. Как только я закрывал глаза, тут же проваливался в крепкий сон, а открывал их по команде: «Подъём!». Тем временем практически незаметно подошёл сначала банный день, а вслед за ним наступило воскресенье.
— Пётр, поехали в город, — предложил я другу, — что-то мне уже здесь тошно. На следующей неделе выезжать смысла нет, там скоро и окончание наших сборов, сразу по домам разъедемся. А сейчас хочется хотя бы на людей обычных посмотреть.
— Я согласен, едем, только куда?
— Не знаю, — пожал я плечами.
— Предлагаю в Ливны съездить, город небольшой, уездный. В Орёл далеко и устанем быстро, пока туда доедем, пока обратно, уже и спать ложиться, а впереди новая тяжёлая неделя.
— Давай, как раз сможем посетить самое шикарное кафе в городе, оно наверняка дешевле окажется, чем в Орле.
— Точно! Поехали!
Утром возле нашего лагеря уже стояло множество крестьянских, и не только, телег и экипажей самого разнообразного вида и назначения. Объединяло их возниц только одно — желание заработать. Выбрав одну из телег, мы осведомились, сможем ли доехать в Ливны, оказалось, что нет. Пришлось искать тех, кто отвезет нас. Таковых сначала не нашлось, большинство желало добросить нас лишь до дороги Орёл — Ливны, а дальше, как хотите, часть извозчиков на каретах могли докинуть до Орла, а вот в Ливны никто из них ехать не собирался.
Поискав желающих нас туда отвезти, и не обнаружив их, мы наняли какую-то телегу и поехали до дороги Орёл — Ливны, минуя село Кунач. Нас довезли, высадили у дороги, и мы остались ждать. Мимо нас время от времени проносились разные автомобили, по большей части паровые, изредка попадались бензиновые, проносились извозчики или частные экипажи, и ни одного эфиромобиля. Ни одного! Вот, что значит провинция…
В конце концов, нам улыбнулась удача, и нас подобрал извозчик, что ехал порожняком в Ливны. Он забрал нас вместе с ещё одним студентом из другой роты, что успел прибиться к нам, пока мы ждали попутку. Вот втроём мы и помчали в уездный городишко, посмотреть на местные красоты и, особенно, на местных красоток.
— Куда вам?
— В центр! — взял на себя роль старшего Пётр, — в самый центр, желательно остановить возле самого лучшего кафе или ресторана.
— Шоб какава в нём имелась, или молодым господам по нраву больше коньячок? — уточнил извозчик.
— Нет, коньячок нам не с руки пить, а вот если кофе или какао, то это лучше всего.
— Ну, тогда вам в трактир Яръ. Там и какава есть, и кофе арапский, а какие блинчики, ммм, пальчики оближешь. Хошь с красной икрой, хошь с чёрной, хошь гуся тушёного по-тамбовски принесут, хошь медвежатину, жареную с луком, или поросёнка молодого в сметанном соусе. На любой вкус и цвет, там и музыку играют желающим, но за то отдельно платить нужно. Хотите, цыган станцевать пригласят, но не советую, больно красть они падки, особливо их бабы, тем только того и надобно. Грудь чуть обнажат, чтобы мужик в неё смотрел, а сами шасть, шасть лапами своими смуглыми по карманам, и раз, денюжка-то и тю-тю, пока мужик естество их рассматривает. Ух и шалавы…
— Не, музыку нам не надобно, цыган тем более, а вот поесть вкусно, в самый раз. А пиво есть тевтонское у вас в городе? — перевёл Пётр разговор на свой любимый напиток.
— Тевтонское? Нет, не видал, своего хватает, да и кто его тут пить станет? Ладно бы помещиков тевтонских здесь навалом обитало, так нет же никого. Они все южнее земли от императрицы в своё время получали, а здесь ихних покамест не видал я. Местное тоже ничего, да и привозное есть, даже со столицы везут сортовое да особенное. Да мы по пиву не мастера, нам бы мёда хмельного или водки хлебной, а остальное здешнему люду не скусно. Пустое всё да слабое. Пробовал я как-то винище с Крыму, кислятина, какую Бог не видывал, а ежели сладкое, тож рассказывали, так то больше барышням да девкам взрослым нравится, а мужику такое пить срамота одна. Но это я свои мысли кажу, вам то городским оно не интересно будет.
— Ага, понятно, ну тогда кофе и какао хватит.
— Ваше дело, господа, моё дело — рассказать, а вы уж сами с усами, коли захотите, так попробуете, коли нет, так и нет. А я вот в свой трактир заеду, там всё намного дешевше, а сытность не хуже, да и кормят почти также в разнообразии, рыбы много. Есть и котлеты щучьи, и берш запечённый, и судак в яйцах обжаренный, караси в сметане, да и просто рыбья жарёха. А особенно скусно у них получается уклейка, что в муке обвалена, вроде и рыбка мелкая да обычная, и мука мелкого помола всего лишь, а как куснёшь, так сладостью весь рот заполняется, аки росинку нектарную проглотишь. А ещё сбитень хорош, но в вашем трактире лучше, хозяин сам варит, дока в этом деле, захожу, бывало, к нему, обязательно чарку-другую опрокину, особливо в жаркий день, и как прохладой всё тело обдаст, да на сердце легко-легко становится. Эх, хорошо!
Мы только плечами пожимали, слушая рассказы словоохотливого извозчика о секретах кулинарных заведений мелкого городка, а вскоре и сами доехали до пресловутого Яра. Самый центр города оказался почти пуст, прохожих мало, девок, то есть барышень, ещё меньше, да и одеты все по-простому. Только возле местного Свято-Сергиевского кафедрального собора толпился по воскресному дню народ, а остальные улицы оказались пусты.
  
Поблагодарив извозчика, мы сначала подошли к собору, окрестясь на его кресты. Сам собор формой своего главного здания чем-то напоминал большую пасху с пятью бирюзовыми куполами, да впереди на воротах размещалась звонница, привлекая окрестный люд на службу нежным, но громким треньканьем небольших колоколов.