Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Да ну? И что, по-твоему, скажет на это Босс?
— А спроси его, — предложил я. — Расскажи, как рассекал тут в цирковом фургоне и ко мне на улице подкатывал.
Он облизнул губы, явно смущенный. Я прикурил сигарету, опустил пачку в карман и вновь вынул руку. Скользнул ею вдоль спинки сиденья.
— Ну ладно, ладно, чо ты возбухаешь! — забормотал он. — В субботу будешь в городе? Босс вернется, и… э, э!
  
— Нож выкидной, — объяснил я. — Сейчас он у тебя в горле на три миллиметра. Хочешь поглубже щекотнуться?
— Ты чо? Прям в жопу раненная рысь… Э, э!
Я усмехнулся и выпустил нож, он упал на сиденье.
— Чирк можешь оставить себе, — сказал я. — Все равно собирался выкинуть. А Боссу передай, что повидаться с ним приеду обязательно.
Обругав меня, он со скрежетом воткнул передачу и пулей рванул с места — мне аж отпрыгнуть пришлось, не то с ним вместе так бы и уехал.
Посмеиваясь, вернулся на тротуар.
Кувшин-Варень у меня давно дожидался, только все случая не было. Еще с тех пор, как законтачил со мной в Аризоне, — крутой какой: прямо с первотыка наезжает. Я ничего ему еще не сделал, а он давай с ходу погонять… Какой я ему пацан! Какой сынишка! Интересно, что на сей раз все это означало.
Кувшин-Вареню обещанное лавэ надо как хряку сиськи. Когда-то он был бутлегером, потом соскочил и до войны еще, очень вовремя, переключился на подержанные машины. Теперь у него несколько стоянок в Бруклине и Квинсе; легально (если бывает что-то легальное в торговле левыми тачками) он делает денег больше, чем когда-то ему приносило нелегальное спиртное.
Но если он вписался нехотя, зачем рвет на ходу подметки? Уж сюда-то точно не обязательно было соваться! Тем более сегодня. Боссу, между прочим, это совсем не понравится. Стало быть… Стало быть — что?
Так ни до чего и не додумавшись, я подошел к дому Уинроев.
  
2
 
Тому, кто много мотылялся по востоку Штатов, такие дома должны примелькаться. Всего два этажа, но выглядит выше, потому что узкий, с остроконечной крышей и дымовыми трубами с обоих концов конька; по середине ската пара чердачных слуховых окошек, тоже остроухих. Такие домики, когда покрашены под позолоту, смотрятся чертовски круто, однако обычно их малюют таким цветом, из-за которого они выглядят в два раза хуже некрашеных. Этот был выкрашен в казенную зелень с блевотно-бурыми наличниками.
Я, как увидел, сразу и сочувствовать этому Уинрою почти перестал. Мужик, который живет в таком доме, должен знать, что сам нарывается. Вы ж понимаете, и хоть меня на этот счет, быть может, чуточку заносит, но жить вот так я просто не вижу смысла. Я тоже купил себе в Аризоне халабуду, но халабудой она оставалась недолго. Я выкрасил ее в слоновую кость, наличники и прочие причиндалы сделал голубыми, а по оконным рамам прошелся ярчайшим красным лаком… Красиво? А то нет: как на рождественской открытке!
Пихнул перекошенную калитку. По скрипучим ступенькам поднялся на веранду и позвонил в звонок. Раз позвонил, потом еще, послушал, как звенит внутри, и ни ответа ни привета. И никакого шевеления вокруг.
Я развернулся и оглядел голый двор. Понятно: парень слишком ленив, чтобы засеять его хотя бы травкой. В облупившемся заборчике дыры — недостает половины штакетин. Затем я поднял взгляд и поглядел через улицу. А! Вот она.
Я не позволил себе подать виду, но сразу понял, что это она и есть. Пусть в свитере, в джинсах и с волосами, собранными в конский хвост. Стоит в дверях небольшого бара поодаль, а на лице неуверенность: стою ли я того, чтобы ей напрягаться.
Я спустился с крыльца, вышел за калитку, а она неуверенно направилась через улицу.
— Вы к кому? — окликнула она меня еще издали. — Чем могу вам помочь?
Голос у нее был этакой манерной дамы — они такие голоса специально себе отращивают, — как бы приятный, но с хрипотцой и не без металла. А уж где она набралась манер, об этом ясно говорит физиономия: вся ее юность была, похоже, сплошным родео на хвостангах — когда в кроватях, а когда и не только. В глаза глянешь — мама дорогая! — случись что, она тебя так обложит, столько выдаст грязи, сколько не найдешь на квадратной миле сортирных стенок, самых расписных.
— Я ищу мистера или миссис Уинрой, — сказал я.
— И что? Вот я как раз и есть миссис Уинрой.
— Как поживаете? — пропел я. — Меня зовут Карл Бигелоу.
— И что? — Это ее «и что» сразу начало меня доставать. — И что, мне положено обрадоваться?
— Не смею надеяться, — сказал я. — Но может быть, вас обрадуют пятнадцать долларов в неделю?
— Пят… А, ну конечно! — Она вдруг улыбнулась. — Простите великодушно, Карл… мистер Бигелоу. Нашей уборщице… то есть горничной… пришлось уехать домой повидать родителей — что-то у них там приключилось, не знаю, — а вас мы ожидали на прошлой неделе, но потом все как-то завертелось, закрутилось…
— Конечно. Разумеется… — прервал я поток самооправданий. Противно, когда человек так уродуется из-за жалкой пятнашки баксов. — Это полностью моя вина. Можно, я слегка заглажу ее, предложив вам немножко выпить?
— Вообще-то, я как раз только что, вы… — Она замялась, задумалась и сразу стала мне куда милее. — Если вы уверены, что…
— Могу себе позволить, — сказал я. — Сегодня праздную. А ужиматься начну с послезавтра.
— Что ж, — проговорила она, — в таком случае…
Я взял ей два виски. Потом, заметив, что у нее вертится на языке вопрос, дал тридцать долларов.
— За две недели вперед, — пояснил я. — о’кей?
— Ах, ну что вы! — изобразила она протест, с этакой хрипотцой, во всей красе демонстрируя голос манерной светской дамы. — Платить вперед совсем не обязательно. Все-таки мы — мистер Уинрой и я — делаем это не ради денег. Считаем, что такие вещи в каком-то смысле наш социальный долг. Понимаете? Когда живешь в маленьком городке при колледже, надо…
— Слушайте, давайте дружить, — сказал я.
— Дружить? Боюсь, что я не совсем вас…
— Да ладно. Будьте проще. Я не успел приехать, как через четверть часа уже узнал обо всех проблемах мистера Уинроя.
Ее лицо чуть напряглось.
— Что же вы сразу-то не сказали! А то я тут, как дура последняя…
— Я ж говорю, — повторил я, — будьте проще! — И я осклабился, предъявив коронную свою улыбку — широкую, мальчишескую, открытую. — Когда мне втирают про то, как все завертелось, про дуру последнюю и прочую дребедень, у меня голова сразу кругом. А она и так у кого угодно закружится, стоит ему только взглянуть на вас.
Она улыбнулась. Положила руку на мое запястье и сжала.
— Вас, мужчин, только послушай! Или вы это в хорошем смысле?
— Конечно, в хорошем, неужто в плохом, — усмехнулся я.
— Боже, я, наверно, выгляжу ужасно! Нет, честно-честно, Карл… Ой, что я говорю? Не слушайте меня. Вот разболталась! Уже по имени к вам обращаюсь!
— Вообще-то, ко мне все так обращаются, — успокоительно произнес я. — Я даже и не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы кто-нибудь вдруг назвал меня «мистер».
«Но если кто-то попытается, против не буду, — подумал я. — И наверное, постараюсь к этому привыкнуть».
— Тут такое было, Карл, такое! Месяцами я не могла дверь открыть без того, чтобы передо мной тут же не вырос коп или газетчик, а потом… Только это я подумала, что наступила передышка, как все понеслось сызнова. Поймите, Карл, я не люблю ныть, я и сейчас не ною, но…
Ныть и жаловаться она, естественно, любила, да еще как! Это все любят. Однако дамочка, которая столь долго каталась как сыр в масле, не может не быть достаточно хитра, чтобы сверх меры нытьем не увлекаться.
  
Она сняла с волос резинку и слегка их взлохматила — как раз настолько, чтобы выглядеть по-свойски.
— Все это действительно ужасно, — сказал я. — И как долго вы планируете здесь кантоваться?
— Как долго? — Она коротко усмехнулась. — Похоже, всю оставшуюся жизнь.
— Да ну, несерьезно, — сказал я. — Такая женщина, как вы!