Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Да боже сохрани! — Он повернулся ко мне так резко, словно я грубо обругал его. — У меня без того, что ли, проблем мало? Даже жопы и сиськи и то попробуй сбагри! Рынок забит, спрос нынче только на одни на эти… ну, ты понял. — Он передал мне бутылку, затем снова припал к ней сам, после чего несколько подувял. — Ну да, когда-то, было дело, выращивал и всякое другое, — сказал он грустно. — Тела. Глаза. Лица. Мимику. Мозги. Окучивал их в комнатке на Четырнадцатой стрит (снимал за три доллара в неделю), а сам жрал аспирин, когда на гамбургер не наскребал по сусекам. Время от времени приходил какой-нибудь страшно важный из себя издатель, забирал у меня урожай и продавал по два с полтиной за экземпляр и — вот! слышь-ка? самое-то главное: если я ему истово, коленопреклоненно льстил и, не дай бог, не намекал, что он замаскированный потомок семейки Джуксов[1], — он иногда, так уж и быть, тратил три-четыре доллара на рекламу. Тогда — о, счастье! Книга расходилась тиражом аж в девятьсот экземпляров, в каковом случае мне отстегивали десять процентов дохода… Тогда, когда он это соблаговолит.
  
Писатель сплюнул в окно и сделал еще глоток.
— Как насчет порулить?
Я пополз через него, протискиваясь между ним и баранкой, и его руки меня невзначай обшмонали.
— О! — сказал он. — Пику-то дай глянуть.
— Глянуть — чего?
— Ну, финягу, перо, свинорез, чирк, выкидуху, нож, складень, тесак, мачете… бандерилью, наконец, — госсподи ты боже мой! Ты, ваще, как — слова понимаешь? Ты, случаем, не издатель?
Протягиваю. С ходу просто не придумал, как отбазлаться. Он большим пальцем пощупал лезвие. Открыл карман на дверце, пошуровал там, вынул оселок.
— Ай-яй-яй, — сказал он, вжикая ножом по оселку туда-сюда, — что хорошего можно сделать этакой мотыгой! С тем же успехом можно пилить глотки лопатой имени совка!.. Лопата бывает имени штыка и имени совка. Слыхал? Ах, ты лучше меня все про лопату знаешь? По-онял, не дурак! Но все равно, тебе бы лучше нечто имени штыка… Ну вот, — протягивает нож, — уж как сумел. Но не советую тебе этой лопатой резать. Лучше как штык пхай в брюхо, для этого она, может, со скрипом и сгодится.
— Послушай, что за вольты? — начал я. — Ты за кого меня, вообще-то…
— Нет, это ты послушай! — возразил он. С этими словами наклоняется и тянет у меня из-за пояса люгер. Уволок его к бардачку, сунул под фонарик, пристально изучил. — Смотри-кты, фирменный: «Маузер-Верке»! Ну-у, ничо волына! — Типа, одобрил. — Но здорова! Тебе для скрытного ношения на самом деле надо ствол навроде вот такого. — И опять лезет в дверной карман, достает маленький, чуть не с ладошку, самозарядный кольт тридцать второго калибра — то есть семь и шестьдесят пять, если в миллиметрах. — Хошь попробовать? Давай пробуй на мне. Останови машину и пробуй оба.
Пихнул их мне и потянулся к ключу зажигания, а я…
Вот черт, не помню, что я сказал.
Кончилось тем, что он засмеялся, но не так, как похохатывал прежде, а как-то более дружелюбно, что ли. Мой девятимиллиметровый «парабеллум» сунул обратно мне за пояс, а кольт бросил назад в дверной карман.
— Все это хрень пустая, правда? — сказал он. — Тебе, вообще, докуда надо-то?
— Да чем дальше, тем лучше, — ответил я.
— Нормалёк! Стало быть, в Вермонт. Наговориться успеем.
Едем дальше, ведем по очереди, заходим в придорожные кафешки — кофе там, сэндвичи, то да се, и всю дорогу трындим. То он, то я. То есть не о себе, конечно, никакой конкретики. Он лишним любопытством не страдал. О книжках, о жизни, о религии — в таком примерно духе. И что он ни скажет, все как-то так свежо, незаезженно; думал, дословно все запомню, но постепенно оно умялось, уварилось и свелось почти что к нескольким словам.
— Поверь, ад существует, я точно знаю, — стоял у меня в ушах его голос; я так и слышал его, лежа в постели, где она дышала мне в лицо, придавив своим настырным телом. — Это безрадостная, скучная пустыня, где солнце не дает ни тепла, ни света, где закоснелая Привычка насильно кормит дряхленькую Похоть. То место, где умирающее Желание бок о бок стиснуто с бессмертной Необходимостью, а ночь навевает ужас и мрак стенаниями одного и разнузданными воплями другой. О да, ад существует, друг ты мой любезный, и, чтоб туда попасть, глубоко рыть не надо!..
Когда мы с ним в конце концов расстались, на прощанье он дал мне сто девяносто три доллара — все, что было в бумажнике, кроме последней десятки. И больше я никогда его не видел, не знаю даже, как его зовут.
Тут Фэй снова принялась храпеть.
Прихватив бутылку виски и сигареты, я укрылся в ванной. Запер дверь, сел на стульчак. Должно быть, я провел там часа два или три — курил, прихлебывал виски и размышлял.
Все думал про того парня: по-прежнему ли он сидит в Вермонте, выращивая свои срамные пилотки. И про то, что он сказал тогда насчет ада, я тоже думал, и никогда его слова не говорили мне так много, как в ту ночь.
Никоим образом я даже близко не был стариком, но все равно закрадывалась мысль: не оттого ли я себя так скверно чувствую, что старею. Это, в свою очередь, вызывало желание узнать: а в самом деле, сколько мне лет? Ведь мне и это толком неведомо.
Все, на что я мог опереться, это слова матери, а она нынче говорила одно, а завтра совсем другое. Да и сама-то знала ли она — ох сомневаюсь! Какие-то наметки на сей счет у нее, видимо, имелись, но при том, сколько у нее было детей, вряд ли она в этих наметках не путалась. А значит…
Я все пытался это дело раскумекать, пробиться к каким-то основам. Складывал, вычитал, пробовал вспоминать места и события давнего прошлого, но в результате получил только головную боль.
Мелким я был всегда. И всегда (кроме разве что нескольких лет в Аризоне) ходил не просто по краю, а прямо по зазубренному острию.
Все перебрал, чуть ли не вплоть до колыбели, но если и бывали другие времена или сам я бывал другим, то где, когда? Нет, ничего определенного вспомнить не удалось.
Я пил, курил и думал и в конце концов поймал себя на том, что головой отяжелел и она клонится, клонится…
Вернулся в комнату.
Фэй спала, согнувшись углом, — зад на одном краю постели, колени и плечи на другом. Место оставалось только в ногах, и я там кое-как, калачиком, примостился.
Проснулся оттого, что ее ноги лежат у меня на груди, плющат ребра. Девять утра. Поспать не удалось и четырех часов. Я понял так, что больше все равно не засну, поэтому выбрался из-под нее и встал.
Сходил в туалет и принял ванну, стараясь шуметь поменьше. Когда стоял в ванной перед зеркалом, прилаживая на место контактные линзы, заметил, что она стоит в дверях, смотрит.
Она не знала, что я ее вижу. Забавно, с каким иногда выражением человек смотрит, наблюдая тебя в зеркале, когда не сознает, что и ты можешь за ним наблюдать. Ее взгляд был направлен на нижнюю часть моего лица, на рот. Смотрю: скривилась. И тут же смахнула с лица гримасу — похоже, внезапно осознав, что я за ее мимикой слежу. Тихо вернулась в комнату, чуть помедлила и снова направилась к двери, по дороге шумя, чтобы предупредить о своем приближении.
Я вставил зубные протезы. Без них у меня рот и впрямь, пожалуй, выглядел паршиво — словно я с ним вроде как восстал черт-те откуда. Но мне было до глубины души плевать, нравится он ей или нет.
Она вошла, зевая и с заспанным видом почесывая голову обеими руками.
— Ну ты даешь, зая, — сказала она. — И что ты вдруг вскочил-то в этакую рань? Я спала та-а-к-ыа-ах-х-х! — прости, пожалуйста — так сладко!
— Уже десятый час, — отозвался я. — Решил, довольно мне уже бока отлеживать.
  
— А мне маловато. Такой шурум-бурум развел, разбудил меня.
— Да, надо было мне тихонько в уголке постоять.
Зыркнула глазом. Но тут же усмехнулась, правда несколько раздраженно.
— Ворчун! Слова поперек ему не скажи. Давай-ка выходи оттуда, мне надо ванну принять.
Я вышел — надо так надо. Пока одевался, она мылась, потом принялась чистить зубы — тысячу пятьдесят раз прополоскала рот (судя по звукам), при этом булькая, харкая и плюясь. Меня даже затошнило; то есть меня уже тошнило, а тут добавилось. Я быстренько допил остатки виски; помогло. Взялся за телефон, заказал завтрак и очередную бутылку. Я понимал, что пьянка мне отнюдь не на пользу (вообще-то, велено было совсем завязать с этим делом), но в данном случае выпить требовалось позарез.