Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

И я стал ей рассказывать, как переживал за этих Филдсов и как хотел, чтобы они об этом знали, а она сидела и сочувственно кивала, время от времени роняя всякие «конечно» и «разумеется».
Вскоре мне уже казалось, что я не с ней разговариваю, а с самим собой. Я сам с собой спорил. Потому что я знал, что я сделал, но не был уверен в том, почему. Раньше-то думал, что понимаю, но теперь уже ничего не мог понять.
  
Он все наврал, конечно; то есть впечатление, которое он создавал своим изложением событий, было лживым. Но ложь и правда не так уж друг от друга далеки; отталкиваясь от лжи, не заметишь, как выйдешь к правде, и наоборот; да и вообще, зачастую правда и ложь во многом совпадают.
Можно ли сказать, что я втерся в доверие и присосался к Филдсам? Можно. В помощниках они, по сути дела, не нуждались, и, будь они моложе и не столь добросердечны, вряд ли они взяли бы меня на работу. Можно ли сказать, что я заставлял их тяжко трудиться? Вдвоем вполне реально было жить на тот скромный доход, что давала бензоколонка, а втроем стало нельзя. И хотя я изо всех сил старался брать работу на себя, все равно им приходилось трудиться тяжелее, чем до моего появления. Можно сказать, я воровал у них, потому что само мое пребывание с ними было кражей. Да и с ценой тоже — можно сказать, я обманул миссис Филдс. Потому что все, что у меня было, я получил от них, а потому по справедливости должен был бы заплатить за колонку больше, чем человек со стороны. Да много чего можно сказать…
Можно ли сказать, что то, как все обернулось, я спланировал заранее? Ну да, наверное: неосознанно я на такой исход и рассчитывал.
Во всяком случае, положа руку на сердце, отрицать это я бы не взялся. Все, в чем я могу быть уверен, так это в том, что боролся за жизнь и отыскал-таки идеальное место — уникальное убежище, куда мог спрятаться. Все, что они имели, должно было стать моим. Вопрос в конечном счете стоял «или — или». Или я, или они.
Шесть лет, проведенные с ними… в каком-то смысле оказались ничуть не лучше любого другого куска моей жизни. Дерьмо сплошное. Нечем там ни гордиться, ни как-то еще себя превозносить.
— Карл… Что с вами, Карл?
— Да ничего, все нормально, — сказал я.
— Вам плохо. Я же вижу. Давайте-ка пойдем сейчас в дом, я сварю вам кофе, и вы приляжете в гостиной, пока вам не…
— Да нет, я лучше домой пойду, — сказал я.
Я встал, она тоже поднялась. Вид у нее был совсем больной, наверное под стать моему.
— Ах, и зачем я только вам рассказала, Карл! Ведь должна же была подумать, как это вас расстроит.
— Да нет, ну что уж… Просто мне, пожалуй, пора, — сказал я.
— Давайте я позову Билла. Он отвезет вас.
— Нет-нет, не надо, — сказал я. — Я… мне хочется немного пройтись.
Она мне что-то возражала, спорила, причем по ее виду и голосу можно было ожидать, что она в любой момент расплачется. Но в конце концов дошла со мной до калитки, и я ускользнул.
По дороге к дому (то есть к дому Уинроев) глаза под контактными линзами жгло, и день не казался уже ни солнечным, ни приятным.
Было слышно, как на кухне возится Руфь. Похоже, больше в доме никого. Я вошел в кухню, достал из буфета бутылку виски и надолго припал к горлышку. Поставил бутылку на место, обернулся.
Руфь смотрит во все глаза. Вынув руки из мойки, она, видимо, потянулась за полотенцем. Но так и не взяла его. Уставилась на меня с таким исказившимся лицом, словно ее ткнули ножиком; качнулась, уперлась костылем, сделала шаг. И сразу обвила руками, прижалась…
— К-карл, миленький! Что случилось?
— Ничего, — сказал я. — Просто в животе нехорошо.
С гримасой, изображающей улыбку, я отстранился. Легонько шлепнул ее по попе и только хотел сказать, даже начал уже: «А где?..» — как пришлось прикусить язык. Услышал, что по ступенькам крыльца своей решительной, начальственной походкой подымается Фэй. К тому времени, когда она открыла входную дверь, я был уже в коридоре.
Подмигнув, кивнул через плечо:
— Разжился вот глотком вашего виски, миссис Уинрой. В животе что-то вдруг нехорошо стало.
— Ну и правильно сделали, Карл. — Она тоже в ответ подмигнула. — В животе, говорите, нехорошо стало? И поделом! Ибо не фиг… с мусорами корешаться.
— Да уж, — усмехнулся я. — Спасибо за виски.
— Да не за что.
Я пошел по лестнице вверх. На середине марша резко развернулся.
Но, видно, недостаточно проворно — не успел застигнуть: она уже входила в обеденную залу. Но ее взгляд чуть не прожег мне спину, я это чувствовал, а когда вошел в комнату, понял, в чем причина такого ее интереса.
В чем, в чем… В спине моего пиджака! Там двумя мокрыми пятнами отпечатались ладони Руфи.
  
18
 
Фэй, конечно, актриса. Насчет этого Босс был прав. Не знаю уж, сколько игры было в ее поведении по сию пору, но, возможно, она лицедействовала все время. Большая была на это мастерица. С тех пор как она увидела мокрые отпечатки, прошла неделя, и, если бы я не знал, что она их видела, я бы и подумать не мог, будто что-то не так.
В тот вечер, в воскресенье, она зашла ко мне в комнату, и мы точили лясы битый час, но за все это время она себя ничем не выдала. Потом мы были вместе в среду — то есть в самом полном смысле вместе, — и опять ни намека на то, что она знает. Ни разу ни словом, ни движением не прокололась, не выдала, что обозлена как незнамо кто.
Она ждала. Чтобы все улеглось, чтобы я поверил, будто она ничего не видела. Хотела застать врасплох.
Ждала целую неделю, пока в следующее воскресенье вечером…
Ох уж и неделька была!
Я думал, в колледже хуже, чем в ту пятницу, быть не может, но было хуже. А может, это просто так казалось, потому что проблем стало много больше, а меня много меньше.
Тут и телеграмма, о которой мне поведала миссис Саммерс. И напряженность с Фэй. Да еще Руфь. И Кендал. Джейк…
Джейк приходил домой почти к каждой трапезе. А раза два он даже завтракал с Кендалом и мной. По-прежнему он здорово прикладывался к бутылке, но косеть стал вроде бы не так зверски.
Он становился словно все больше, а я все меньше. С каждым днем я хоть на чуточку, но убывал.
Я сказал, что он крепко припадал к бутылке. Но в этом я его далеко обошел. Каждый завтрак просто требовал, чтобы я его заклинил парой стопариков, и только после этого шел на занятия. Вечером перед работой обязательно надо было клюкнуть еще, да и перед сном…
В четверг я даже взял с собой бутылку в комнату и назюзюкался чуть не в хлам. До того, что собрался идти будить Кендала, чтобы сказать ему: не могу, дескать, больше, совсем разболелся. Хотел сказать, что принимаю его предложение, ну, то: поехать на его машине в Канаду; я чувствовал, что он если и станет ломаться, то только для проформы, потому что, когда у человека настолько все враздрай, использовать его смысла нет. Он разрешит мне свинтить, я намылюсь туда, а через несколько дней приедет кто-нибудь от Босса и…
Но до такой степени напиться я не сумел. Все ж таки это слишком легкий выход: кое-какая слабая надежда у меня еще теплилась.
Надо было по-прежнему ждать и надеяться и наблюдать за тем, как тает, тает то, что от меня еще остается.
То, как я заваливаюсь в пропасть, казалось просто невозможным. Это надо же, чтобы столь многое пошло наперекос за такое короткое время! Наверное, я слишком долго шел по краю, так что даже слабенького дуновения оказалось достаточно, чтобы я заскользил вниз.
И я скользил — с каким-то даже облегчением.
Н-да…
Неделю как-то прожили. Вновь наступило воскресенье, захотелось пойти в церковь, опять увидеть миссис Саммерс, но сделать это я заставить себя не смог. Стал думать почему — почему мне хочется польстить ей, увидеть, как ее лицо просветлеет… но все, до чего я смог додуматься, это что я, видимо, ловлю ее на тот же крючочек, что и миссис Филдс.
  
Почти весь день я провел в пекарне — не только свою смену, а целый день. В итоге я пробыл там дольше Кендала, а уж его пересидеть — это надо очень постараться.