Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Я понимаю, — торжественно сказал он. — Можешь больше ничего не говорить.
— Хочу, чтобы ты понял, — предупредил я. — Если кто-нибудь из твоих дружков снова начнет околачиваться у тебя, это добром не кончится.
Я договорился о залоге автомобиля по телефону и, оставив отца обиженным и насупившимся, отправился навестить моего приятеля, который помог нам устроить букмекерскую контору.
  
Я почти наверняка знал, кто мог «занять» денег у отца. Еще не старые и крепкие люди, они предпочитали побираться, потому что просто не желали работать. Они были из тех наглецов, которые просили подаяния, имея в кармане деньги.
— Точно, они так и крутились здесь. Появились сразу же, как только твой отец начал работать, и с тех пор целыми днями здесь отирались. Их было двое, и такие мошенники, что это видно с первого взгляда. Я этих типов и знать не знал, а они в первый же день попытались ободрать и меня!
— Вот что я придумал, — сказал я. — Сегодня днем я спрячусь у тебя в задней комнате. И если они появятся, я как следует отделаю их кием.
— Понимаешь... — Он смущенно поскреб в затылке. — Думаю, я не могу позволить тебе этого, Джим. У меня спокойное, приличное заведение, и никогда не было никаких проблем, так что мне хотелось бы, чтобы и дальше все так шло. Во всяком случае...
— Хорошо, я перехвачу их снаружи.
— Во всяком случае, — продолжал он, — это не очень поможет. Я несколько раз серьезно намекал твоему отцу, что дело добром не кончится, но это его не остановило. Он только рассердился. Наверное, когда-то он занимал совсем другое положение, да? Ну и сейчас никак не может смириться с тем, что он уже не тот... А может, оно и к лучшему. Может, иначе ему и жить не захочется.
— Так-то оно так, — сказал я, — но не могу же я ему позволить...
— Лучше забудь об этой конторе и о любой другой затее, где ему придется иметь дело с наличностью. Я понимаю, чего тебе стоило приобрести этот аппарат и все остальное, но... Кстати, о деньгах... — Он открыл кассу и достал из ящика несколько листочков бумаги. Это были долговые расписки отца на сумму, равную той, которую я надеялся получить за машину. — Наверное, мне не нужно было этого делать, — извиняясь, сказал он, — но ты попросил позаботиться о нем, понимаешь, так что я давал ему взаймы.
Разумеется, я заплатил ему долг отца. И в итоге, не имея возможности выкупить машину, я ее потерял. Не стоит и говорить, что контора отца так и не открылась.
Согласно заверению докторов, его физическое здоровье в целом было неплохим. Но человек, который ощущает свою бесполезность и не видит впереди хорошей перспективы, не может долго оставаться здоровым. Состояние отца быстро ухудшалось. Приходилось все больше следить за ним. Почти исчерпав предоставленные мне деньги по гранту, я решил поехать в Калифорнию, но отец вряд ли сумел бы проделать столь длительное путешествие.
Это поставило нас в затруднение, поскольку Фредди со дня на день грозило увольнение и она с мамой тоже хотела переехать в Калифорнию. Наконец, не найдя иного выхода, мы поместили отца в небольшой санаторий для бедняков.
Мы надеялись, что через месяц-другой, окрепнув, он сможет сам приехать к нам. В крайнем случае мы рассчитывали нанять ему для сопровождения сиделку, как только наберем необходимую сумму.
В тот же момент денег у нас не было и достать их было положительно негде. Машину для поездки я занял у приятеля, а тот, в свою очередь, одолжил ее у своего брата, который находился в Калифорнии. В качестве уплаты за ее аренду я должен был вернуть автомобиль этому брату, который жил в Сан-Франциско и занимался продажей автомашин.
Итак, мы прибыли в Сан-Диего, который я избрал своей штаб-квартирой. Устроив там маму с сестрой, я поехал в Сан-Франциско. Он находился в пятистах милях — по моим оценкам, всего один день не очень быстрой езды. Правда, для человека, непривычного к оживленному движению в Калифорнии, пятьсот миль превращаются в очень длительное путешествие. Только в полдень я достиг Лос-Анджелеса и через много часов, уже незадолго до заката, сумел выехать за его пределы.
Поскольку у меня было очень мало денег и еще меньше времени, я купил в закусочной при дороге кое-какую еду, чтобы на ходу перекусить. Она состояла из сыра, крекеров, маринованного укропа и бутылки портвейна. Теперь, выехав за город, я открыл пакеты и стал есть и запивать, сидя за рулем.
Я не пил вина с тех пор, как ребенком гостил в доме своего деда. А это оказалось сравнительно мягким и приятным. Я потягивал его, чувствуя, что с каждым глотком меня покидает напряжение и охватывает безмятежность. Я остановился у очередного магазинчика и купил еще одну бутылку. Она стоила двадцать пять центов за кварту, дешевле его была только вода. Поскольку вино наливали из бочонка в бутылку без этикетки (больше вино так не продается), я мог судить о его крепости только по вкусу. А мне оно казалось (ошибочно) совершенно безобидным.
Моя ошибка имела почти роковые последствия.
Не сознавая того, я вел машину, пребывая в каком-то розовом тумане, и пришел в себя как раз в тот момент, когда чуть не свалился с шоссе. Я тут же остановил машину и протер глаза. Передо мной все двоилось, а голова упрямо клонилась на грудь. Я медленно поехал дальше, намереваясь в ближайшем кафе выпить крепкого кофе.
Я проезжал милю за милей, не встречая ни единого заведения. Наступила ночь, и я с трудом удерживался, чтобы не заснуть, когда вдруг в нескольких сотнях ярдов впереди свет фар выхватил из темноты фигуру человека.
Он замахал рукой, прося меня остановиться. Я подумал, что попутчик поможет мне выйти из затруднительного положения, в котором я находился. Я притормозил и осмотрел его.
Молодой парень, лет семнадцати. Довольно потрепанный и грязный... Ну и что? Я видел и не таких.
Поравнявшись с ним, я остановился.
— Вам далеко? — спросил я.
— В Сан-Франциско. — Он не садился, продолжая держать руку на дверце. — То есть почти в Сан-Франциско. Это небольшой городок по ту сторону от...
— Вы умеете водить? Тогда забирайтесь, — сказал я, и он влез в машину.
Он оказался любителем больших скоростей, но весьма опытным шофером. Понаблюдав за ним несколько минут, я откупорил бутылку вина и беззаботно откинулся на спинку сиденья.
— Очень рад, что вы остановились ради меня, мистер, — заговорил он. — Мне казалось, что я проторчу там всю ночь.
— А я рад, что вы едете со мной, — ответил я. — Но почему вы оказались так далеко от жилья в такой час?
— Я из лагеря. — Его лицо исказилось от горькой гримасы. — Ну, где безработным предоставляют работу. Тридцать баксов в месяц платят твоей семье, а с тобой обращаются так, как будто ты осужденный преступник. Сегодня меня выгнали.
— Очень жаль. А что произошло?
— Ну, у меня был вот этот нож, а другой парень заявил, что он его. И мы с ним затеяли драку, за что меня и выставили вон.
Я что-то сочувственно пробормотал. Он продолжал говорить.
Он не знает, что подумает его семья. Наверное, что он не очень хорошо себя вел, и, может, так оно и есть. Два года назад он был вынужден бросить школу, чтобы работать, и с тех пор переменил три места — не считая этого, последнего, — и родители сердятся на него. Дело в том, что парень, к которому он устроился раньше, разорился, а в другом месте ему досталась работа, в которой он ничего не смыслил... Словом, с ним всегда что-нибудь случалось в этом духе. Похоже, он настоящий неудачник, потому что все, за что он ни берется, идет кувырком. Чем больше он старается, тем сильнее ему достается.
  
— Просто вы попали в полосу неудач, — менторским тоном заявил я. — Продолжайте искать, не оставляйте попыток, и со временем вы из нее выберетесь.
— Да, — пробормотал он. — Вам легко говорить. У вас такая роскошная тачка и... — Он оборвал себя. — Простите, мистер. Наверное, я слишком себя жалею.
Какое-то время он молчал. Будучи сильно под хмельком, я задремал.
«Мне легко говорить»... Мне, с «моей» машиной, с единственным приличным костюмом и с деньгами, которых едва хватит на обратный билет в Сан-Диего! Мое положение было в сто раз хуже, чем у этого молодчика. Слишком долго я вел изнуряющую меня борьбу за существование; душа у меня болела из-за того, что ради денег мне приходилось заниматься бесконечной и бессмысленной писаниной для популярных журналов. И теперь я не мог засесть за серьезные вещи, даже если от этого зависела моя жизнь.