Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Ему приходилось видеть эту детку и прежде — то есть ее многочисленных двойников. Он знал ее родню, дальнюю и близкую. Всех ее мамаш, сестер, тетушек, кузин и что там еще бывает. И он знал, что имя ее Тварь с большой буквы "Т". Он нисколько не удивился, застав ее в таком антураже. Нет, не удивился, после того как она попадалась ему в качестве свояченицы надзирателя, помощника казначея окружного банка и инспектора по условно-досрочным освобожденным. Такие детки попадаются сплошь и рядом. Она изначально была Детка — ни богу свечка, ни черту кочерга. Но она никогда не изменится ни на йоту. В ней текла кровь добротной Твари, и подходящий человек при желании может это всегда выявить.
  
Усевшись на высокую табуретку, скрестив свои голые молочно-белые ноги и чинно обхватив подбородок ладонью, она с влажными губами наблюдала, как ее муж заканчивает свою работу. На ней была дорогого вида клетчатая юбка, которую не мешало бы выстирать и погладить, и плотно обтягивающий белый свитер, похоже кашемировый. Туфли ее поистерлись, каблуки-шпильки на них слегка сбились. Но ее волосы цвета спелой кукурузы были безупречно уложены и ногти поблескивали ярко-красным лаком.
Сойдет, решил Руди; да, сэр, мисс Тварь как раз то, что надо. Но этот красный лак надо будет убрать, пусть даже вместе с ее крошечными мизинчиками.
Он встретился с ней взглядом и подмигнул ей. Она чопорно нахмурилась, потом опустила ресницы и разгладила свитер, так чтобы он чуточку больше ее обтягивал. Руди засмеялся в голос.
— Полегчало, а? — Доктор выпрямился, одарив его профессиональной улыбкой. — Это глюкоза. Ничто так быстро не ставит человека на ноги, как хорошая внутривенная подпитка глюкозой.
— И ведь правда? — Руди ухмыльнулся. — Держу пари, вы этого не знали, а миссис Клинтон?
Она проговорила что-то едва слышно, потом похихикала, что она даже не знает, как пишется «глюкоза». Руди сказал ей, что ее муж — невероятный умница.
— Невероятный, — повторил он. — Некоторые высококлассные доктора медицины, которым случалось меня латать, не знают о медицине и половины того, что знает ваш муженек.
— О, благодарю вас. — Худое лицо Клинтона зарделось от удовольствия. — Эх, вот если бы еще местные жители были бы обо мне столь же высокого мнения.
— Да? Вы хотите сказать, что они его не разделяют?
— Ну...
— Не разделяют, — коротко вставила жена. — Они считают его болваном.
Клинтон сощурился на нее из-за стекол очков. Он то ли не почувствовал обиды, то ли уже давно смирился с подобными обидами; несомненно последнее, решил Руди.
— Ну, Фрэн, — мягко сказал он. — Я бы выразился несколько по-другому. Просто у них косные взгляды, и, гм, молодой человек вроде меня, который, вероятно, больше интересуется теорией заболеваний, чем врачебной практикой, ну...
— Так ведь на этом месте свет клином не сошелся, — сказал Руди. — Если у людей не хватает ума, чтобы вас оценить, почему бы вам не отправиться куда-то, где ума у людей хватает?
— А где... где хватает? — Доктор поколебался. — Боюсь, я не знаю, гм, где...
Руди на какое-то время оставил эту тему. Он спросил, как доктор находит его состояние, и Клинтон ответил, что оно отличное.
— Вы чудесно сложены, мистер Торренто. Можно даже сказать — ха-ха! — что вы сложены как лошадь.
— Ха-ха, — сказала Фрэн Клинтон. — Это просто здорово, Гарольд.
— Это классно, — сказал Руди. — Но как насчет перевязей, Клинтон, раны? Как часто мне следует ее обрабатывать?
— Ну, наверное, раза два в день. Это — гарантия от каких-либо неожиданностей.
— Что ты имеешь в виду под неожиданностями?
— Ну, гм, жар. Любые признаки гангрены или нагноения. Но я уверен, что ничего этого не будет. Только содержите ее в чистоте и перевязывайте два раза в день следующие два дня — и... и... — Он вдруг осекся. Потом продолжил, избегая встречаться глазами с Руди: — Впрочем, если хорошенько подумать, для вас, возможно, было бы разумнее... вообще ее не трогать. Это может, знаете ли, разбередить рану. Помешать ее заживлению.
— Может быть. — Руди кивнул. — Я не знаю. Ты, наверное, не стал бы меня дурачить, Клинтон, а, старичок?
— Д-дурачить? Да с чего бы я стал...
— А с того, что ты хочешь поскорее от меня избавиться, и рассудил, что если за мной потребуется какой-то уход, то выбор падет на тебя. — Руди достал из-за пояса тяжелый пистолет 38-го калибра, покрутил его, держа за спусковую скобу, и шмякнул рукояткой о ладонь. Свирепо ухмыляясь, он прицелился доктору в живот. — А теперь, может быть, тебе лучше еще раз хорошенько подумать, — сказал он. — Просто как следует подумать и выложить мне все как на духу. Нужен будет потом за мной уход или нет?
— В-вам... в-в-в... — Это было все, что смог выдавить из себя доктор.
— Нужен или нет, а? — Руди снова взмахнул пистолетом и сунул его обратно за пояс. — Так вот, это все, что я хотел знать. Ты только не пытайся со мной ловчить, и у тебя будет не больше неприятностей, чем у блохи в собачьей конуре. Так вот, — бросил он мимоходом, — сдается мне, ты хочешь, чтобы я убрался отсюда.
Клинтон кивнул чуть виновато, опускаясь на брезентовый походный стул:
— Ну, вы так обещали, мистер Торренто. Вы сказали, что...
— И я сдержу свое обещание, — солгал Руди, — если тебе этого хочется. Я уйду, а ты позовешь легавых, и...
— Н-нет! Нет, мы не станем, мистер Торренто! Я...
— ...а потом, может быть, сегодня ночью, а может быть, годиков эдак через пять, к тебе нагрянут гости. Наверное, это буду я, потому что у меня слава человека, который выбирается из всяких передряг. Но если у меня это не получится, это будет кто-нибудь из моих корешей. Как бы там ни было, к тебе придет гость — как было с тем парнем, что настучал на Вилли Саттона[2]. И ты знаешь, что он с тобой сделает, Клинт, с тобой и с твоей душечкой, прежде чем он окажет вам большую услугу, прикончив вас?
Он рассказал им, попугал тем, что случится, по-волчьи скаля зубы, не сводя с них пристального, немигающего взгляда рептилии. Он закончил беседу, и внезапное молчание было подобно крику.
Капелька пота скатилась, поблескивая, с носа ветеринара. Его жена судорожно глотала воздух и зажимала ладонью рот, говоря через сплетенные пальцы.
— Мы... Не вызовет он никакую полицию, — сказала она с побелевшим лицом. — Пусть он только вид подаст, что собирается это сделать, и я его своими руками удушу!
— Ну, может быть, он считает, что должен это сделать, — сказал Руди. — На меня спустили всех собак. Мне нужна медицинская помощь. Скажи, что у меня три шанса к одному выкарабкаться, и то для меня это будет достаточно хорошо. Ты так не считаешь, Клинтон?
Клинтон откашлялся. Он открыл рот, хотел было что-то сказать, потом снова его закрыл. Руди фальшиво улыбнулся ему:
— Это из тех предложений, когда согласишься — плохо, а не согласишься — еще хуже, — да, Клинт? Кликнешь легавых — и ваши с Фрэнни дни сочтены. Не сделаешь этого — и все равно тебе хана. У них на меня достаточно, чтобы шесть раз поджарить на электрическом стуле. А значит, вам с Фрэн, как соучастникам, светит лет эдак сорок или пятьдесят.
— С-соучастникам? — заикаясь, проговорил доктор. — Но как они узнают, что...
— Я им расскажу, — бодро сказал Руди. — Я назову вас соучастниками.
— Н-но... но почему? После того, как мы помогли...
— Потому что сдается мне, что вы лохи, — сказал Руди, — а с лохами я быстро выхожу из себя. У меня предложение...
Клинтон в замешательстве покачал головой. Не зная, что делать, он с надеждой посмотрел на свою жену. В выражении ее лица произошла какая-то не поддающаяся определению перемена, что-то такое, что заставляло холодеть от шока и в то же время казалось совершенно естественным для нее. У него возникло такое чувство, что он не видел ее никогда такой прежде; что перед ним незнакомый ему человек, а для Торренто вроде старая приятельница.
  
— В чем, — сказала она, — в чем заключается твое предложение, Руди?