Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

– Ты должен выдрать ее, Джимми, – стонет она. – Пора приструнить ее!
– Черт бы вас всех побрал, – говорю. – Не могу я ее выдрать!
Так оно и есть, если на то пошло. Шеннон стрелой к открытой двери и стоит спиной к ней.
– Почему ты не будешь меня знакомить? – спрашивает она Фрэнки.
– Ты думаешь, я могу знакомить своих друзей с каннибалами?
– А кто такой каннибал?
– Ты и есть. Это те, кто ест людей.
  
Шеннон запрокидывает голову и хохочет тоненько на весь дом.
– Джимми! – кричит Роберта, растирая ногу. – Ты в конце концов накажешь этого ребенка или нет?
Я поднимаюсь; и Шеннон пожалела меня. Она убегает. К тому моменту, что я добираюсь до двери, ее и след простыл. Я выглядываю на двор, ищу ее вокруг дома, зову – ни ответа ни привета. Возвращаюсь.
– Нет ее нигде, – сообщаю.
– Ничего с ней не случится, – говорит мама. – Она, должно быть, побежала в аптеку. Она еще сегодня там не была.
– А чего она там забыла? Туда целых три квартала.
– Они дают ей десятицентовик каждый день, чтоб только она оставила их в покое.
Я поворачиваюсь к Роберте:
– Это ты даешь им, а? Чтобы не тянула деньги из добрых людей?
– Да ты что, – отвечает Роберта. – Я их не просила давать ей.
– Дай мне денег, – говорю.
– Зачем?
– Зачем? И еще ты меня, черт побери, спрашиваешь! Ты в уме? Сколько еще таких местечек она потрошит?
Мама и Роберта переглядываются.
– А ну, выкладывайте!
– Не думаю, чтоб у нее были еще места, – говорит мама, – разве что продуктовый магазинчик. Но это...
– Ах ты черт!
– Это было всего один раз, Джимми, – поясняет Роберта. – Только сегодня утром. Ей хотелось бекона на завтрак, а у нас не было. Она и пошла в магазин и взяла полфунта.
– Тысяча чертей! – кричу я. – Ладно, иду за ней. Принесу им деньги, куплю продукты и попробую уладить всю эту бодягу...
– Не горячись, – говорит Фрэнки.
– Но послушай, Фрэнки! Ребенку нет еще и пяти. Что же с ней будет, когда...
– Я схожу за ней, – говорит Фрэнки. – Все равно мне надо купить ожерелье. Посидит со мной в шикарном холле, пока сделаю свои дела.
– Да, но деньги...
– Если тебе больше не о чем беспокоиться, посмотри на мою ногу, – говорит Роберта.
И я сдался. Мы с мамой отвели ее в постель и перевязали рану. Джо удалилась репетировать свою пьеску. Фрэнки пошла за Шеннон.
Где-то в пол-одиннадцатого они с Шеннон вернулись. Шеннон обвила меня ручонками, поцеловала и сказала, что завтра будет весь день паинькой. Обещала – значит, обещала. Для Шеннон это дело святое. Может, вся беда с ней в том и состоит, что мы ей слишком часто обещаем и не выполняем обещанного. А может, и не в том. Я б на ее месте терпеть нас не мог из принципа.
Раскрывает она ладошку и кладет мне что-то на колени. Десятицентовую монетку.
– Я не стала брать конфету, – объясняет с гордостью. – Сказала, что хочу десять центов. Чтобы ты виски купил.
У меня перехватило дыхание, я хотел было выругаться, да вовремя остановился. Какого черта! Поцеловал ее на ночь, и они с Фрэнки отправились спать.
Минут через пятнадцать сижу я с журналом, входит мать в своем старом халатике, в котором спит, и садится на диван.
– Я думал, ты уже легла, – говорю.
– Фрэнки меня разбудила... Поговори с Фрэнки, Джимми.
– О чем?
– Сам знаешь о чем. О ее пристрастии к выпивке и все такое.
– Фрэнки умеет пить, – говорю. – Она единственная из всех, кого я знаю, делает это нормально. Она пьет не для того, чтоб не было плохо, а чтоб было лучше.
– Все равно в этом нет ничего хорошего. Девушек это портит, делает грубыми. Она привыкла пить со всеми этими парнями. Это до добра не доведет.
– Фрэнки вовсе не такая.
– Откуда тебе знать, какая она. Этого никто не знает.
– Ну ладно, ладно, поговорю.
– Вот и хорошо. Джимми, что ты думаешь насчет папы?
– Ох, мама, ума не приложу, – говорю. – Послушай, может, на сегодня и без того бед достаточно? В один присест все не перемелешь.
– Но ведь что-то делать надо, сынок.
– Разве я говорю, что не надо? Я не увиливаю, просто сегодня у меня голова не варит, и все тут.
Мама смотрит на свои ладони.
– Как ты думаешь, что, если я возьму напрокат пишущую машинку...
– Не спрашивай меня об этом, ма.
– Но у тебя же в голове полно всего, верно ведь, Джимми? Если б ты взялся за дело...
Я смеюсь.
– Вот оно что, – говорю. – Я, оказывается, за дело по-настоящему не брался. Это уж точно. Давай, ма, машинку, я снова примусь за работу.
Мама не уловила сарказма. Хотя чему тут удивляться. Вечно я вещаю, когда надо переходить на прием.
– Договорились, – говорит она. – Я принесу машинку и освобожу стол сразу после ужина. Так что твое дело – писать.
Мое дело – писать... Еще одной заботой больше. Я решил, что проголодался, чтоб хоть как-нибудь отвлечься. Швырнул журнал и отправился на кухню. Сделал себе полный кофейник кофе, тарелку сандвичей с тунцом и принялся за еду. Только проглотил первый сандвич, заглатываю второй. Жую и жую. «Давай, давай, – говорю себе – ты же сам себе голова». Глотаю второй и целиком запихиваю в глотку третий.
Запрокидываю голову и запиваю полной чашкой кипящего кофе. Подействовало: я задохнулся; из меня фонтаном все на стены и на пол. Я к раковине, из меня так и хлещет, что приливная волна. Никак не остановиться. И не продохнуть. Уже никакой рыбы, одна кровь. По чашке с каждым приступом. Даже кашлять не надо, стоит глубоко вдохнуть – и все по новой. Потом откуда ни возьмись Роберта; обняла меня, кое-как усадила на стул и дала холодной воды.
– Что ты делаешь с собой, Джимми?
– Ничего, – еле шепчу.
– Неужели тебя так уж тянет пить?
– С чего ты взяла, – говорю. – Мне показалось, что глоток не помешал бы, но денег-то все равно нет.
– Ладно, посиди тут, – говорит. – Не двигайся. Я сейчас.
Она вернулась в спальню, потом слышу, входная дверь хлопнула. Сквозь окно в столовой вижу, как она спешит по тротуару – меховое пальто прямо поверх ночной рубашки. Не прошло и минуты, от силы три, как она возвращается с пинтой виски. Я дернул чистого, а потом говорю, что напрасно она тратила деньги.
– Это были мои деньги, – говорит Роберта. – Я откладывала на церковь. Я так давно ничего туда не приносила, Джимми, так давно, я просто не могу пойти туда с пустыми руками. И... и...
– Не надо, милая, Бога ради, не надо...
Я совсем забыл, как сильно любила и любит меня Роберта. Должно быть, я хотел бы забыть. Как можно бороться с тем, кто тебя любит, а я должен бороться. Но не сейчас. Я ведь знаю, что такое для Роберты церковь, и мне ли не знать, что сейчас она корит себя за то, что использовала доллар не по назначению. Этот доллар – а семь центов, что она так и недодала маме, были его частью, – потом никак у меня из головы не шел.
* * *
Я учился в школе в университете Небраски, а Лоис, моя подруга по стольким ночам любви, месяц как вышла замуж. А я, как бы это поделикатнее сказать, делал карьеру.
Я встретил Роберту на школьной вечеринке (она была не только для студентов), стал клеиться к ней, пощупал ее, и она была явно не против. На следующий вечер я позвал ее на прогулку, на другой день на танцульки. И все шло как по маслу. Никаких осложнений не предвиделось. Я хотел, чтоб все было по-честному. Я хотел, чтоб она получила свое удовольствие. Я не пытался напоить ее, не пудрил ей мозги насчет погулять или там прокатиться. Это было дело, касающееся только двоих, когда оба сами хотят того, чего хотят. Во всяком случае, я так думал. Приходим мы в мою комнату. Я говорю ей:
– Не хочешь снять платье, а то помнется?
  
Она снимает платье и снова ложится. Я говорю:
– А как насчет остального? Хочешь, помогу?
А она:
– Это очень больно?
До меня не сразу дошло.
– Они ж к тебе не пришиты?
– Ты же знаешь, о чем я, – говорит. – Я не против, но, если это очень больно, я в хотела знать заранее, чтобы не орать.