Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
Продлить стипендию не удалось; они боялись, что из-за войны все переменится и собранный мною материал окажется негодным. Во всяком случае, так они объяснили. Я написал кое-кому из знакомых голливудских сценаристов. Никто не удосужился ответить. (И я их не виню.) Фосетт готов был дать мне шанс на студии в качестве хроникера, но агентство Хейса отказалось аккредитовать меня. В Голливуде в эти дни и так прорва писателей еле кормилась. В конце концов я отправился на авиазавод, надеясь, что меня не возьмут, и не представляя, что я там буду делать, если, чего доброго, возьмут.
* * *Честно говоря, я сам не знаю, как отношусь к этому делу. Я старался убедить себя, что мне наплевать, но у меня это плохо получалось. Словом, я устроился на работу. Что же касается самой работы, то она, если уж на то пошло, не хуже любой другой. Надо же как-то тянуть, надо жить, приходится стиснуть зубы и терпеть, сколь бы тошно все вокруг ни было. Она – как... Лучше я попробую на примере.
Месяца через три, как родился Мак, один мой знакомый врач оперировал меня. Дело было на Рождество, и единственную плату, которую он запросил, – на десять пальцев ржаного виски; вперед, разумеется. Я так полагаю, на самом деле он был подмастерьем по разрезанию бейсбольных мячей: во всяком случае, мне пришлось потом неделями ходить перевязанным. Но я это для того начал, чтоб провести параллель с работой, – он из меня все жилы вытянул, хотя по-настоящему боли не было. Я так наанестезировался, что он спокойно мог у меня хоть аппендицит вырезать. Но вот сам процесс кромсания живого тела достал меня так, что я вскочил и чуть душу из него не выбил, так что пришлось ему усесться на меня верхом, чтоб довести дело до конца.
Глава 9
На четвертый день работы завод начинает обретать некоторую определенность. Многое мне еще не ясно, но, по крайней мере, появляется смутное представление о том, что это все такое. Я бы, может, и раньше все уяснил, не мешай мне моя необщительность.
В тот день, когда я занял место Гросса, Мун вспомнил о своем обещаний показать мне завод. Мы отправились первым делом в штамповочный цех с падающими молотами и посмотрели, как штампуют коллекторы и прочие отливки. Некоторые из этих молотов размером с комнату, и, когда они падают, цементный пол сотрясается на полсотню шагов вокруг. Таких могучих мужиков, как там, я в жизни не видывал, и все они на глазах, потому что ходят, по сути, в чем мать родила. Они все сплошь в шрамах, особенно на руках, от брызг металла и искр из ковшей. Я себе представить такого не мог. На свете мало такого, в чем я бы не нашел недостатков. Я тут же заметил Муну, что лучше бы они надевали что-нибудь вроде передников, как повара. А он мне в ответ:
– Они тут проработали столько времени, что, наверное, лучше знают, как им одеваться.
В шлифовальный цех мы только нос сунули, но и от этого у меня в голове звенело все утро. Здесь отливки движутся туда-сюда под множеством беспрерывно поднимающихся и опускающихся молотов, этот адский грохот невозможно описать. Он лишен каких-либо модуляций, к нему невозможно привыкнуть. Каждый из сотен тысяч ударов молотов отзывается во всем твоем существе.
Посмотрев через заднюю дверь во двор, я заметил несколько человек, праздно болтающихся там: они терли уши и головы, курили, но не разговаривали.
– Это ребята из шлифовального, – объяснил Мун. – У них перерыв чуть не каждые полчаса. Иначе они свихнутся.
– Они, должно быть, заколачивают хорошие бабки.
– Да не ахти какие. Они здесь потому, что не могут уйти. Попадают в шлифовальный, не зная, что это такое, идет стаж, и они за него держатся, надеясь, что дождутся отпуска и их переведут в какой-нибудь другой цех. А ты знаешь, что, если перевод делает компания, стаж сохраняется, но если ты сам просишь о переводе, то теряешь стаж и на новом месте работаешь как новичок. С этим, сам понимаешь, смириться нелегко. Проработав в цехе четыре месяца, получаешь двенадцать с половиной центов в час сверх минимальной оплаты, то есть на доллар в день больше. Когда у человека семья, тысячу раз подумаешь, прежде чем откажешься от такого.
– Но здесь большинство совсем пацаны, – говорю я. – Какие тут семьи. Я бы подумал...
Мун на меня посмотрел – он так умеет, – что чувствуешь себя даже большим идиотом, чем ты есть.
– Ты о всеобщей мобилизации слыхал, Дилли?
– Конечно слыхал.
– Где бы, по-твоему, были сейчас эти ребята, если б компания не дала им отсрочку.
Ах вон оно что... Больше я со своими предложениями не лез.
Мы отправились в столярный цех, где делали лонжероны крыльев, а потом вернулись обратно и зашли в вальцовочный цех с металлопрокатной линией. Ее только называют линией, на самом деле их четыре, каждая ярдов по пятьдесят, и на каждой сотня скамеек с рабочими; практически каждую операцию выполняют вручную. В начале линии обжимный стан, откуда начинают движение грубо обработанные детали. Они движутся от скамьи к скамье, каждый рабочий делает свою простую операцию, пока детали не доходят до последней скамьи. Здесь подручные подхватывают их и относят в красильный и смазочный цеха.
Так, во всяком случае, я понял. По правде говоря, до конца я не дошел; это я уже сам сделал выводы. Где-то на половине объяснений Мун вдруг извинился и убежал. А минут через пять меня хватает за локоть охранник и спрашивает, что я здесь делаю.
Глава 10
– Я здесь новый человек, – объяснил я. – Мой заведующий привел меня сюда.
– Кто ваш заведующий?
Я назвал.
– Куда он ушел?
– Не знаю.
– Предъявите вашу карточку.
Я даю ему свою карточку, он ее тщательно изучает, смотрит то на меня, то на фотографию, затем, как мне показалось, с некоторой неохотой возвращает.
– Все в порядке, – говорит. – Но без дела здесь ходить нельзя. Мы все здесь на работе.
Я пошел обратно своим ходом и минут пятнадцать бродил, пока не нашел наш склад. Я был порядком измотан, хотя толком ничего не увидел, да и то, что увидел, мало что мне давало. Естественно, Муну я сказал, что все в порядке; риск столкнуться еще раз с охраной меня не прельщал. Словом, как я говорил, мне приходилось собирать по крохам необходимые сведения для работы. Лишь незначительная часть запчастей, произведенных в этот день у меня на глазах, попадает к нам. Сотни деталей идут сразу в монтаж. Многие изготовляют для других заводов. Например, мы производим коллекторы для нескольких предприятий; у нас есть специалисты и техническое оборудование для их производства, а у них нет. Но точно так же мы закупаем что-то у них. Ни один авиазавод не может полностью обеспечить себя всем от начала до конца. Номенклатура, которую мы закупаем или продаем, варьируется день ото дня в зависимости от потребностей производственного процесса, технических возможностей и материалов.
В целом у меня было четыре типа запчастей, которые надо было учитывать: детали для сборки, для сборки узлов, а также продукция, регулярно выходящая со сборочной конвейерной линии. Четвертый – запчасти вроде капотов и противопожарных перегородок – в силу того, что они очень крупные и труднопередвигаемые, идут непосредственно на сборочную линию. Когда самолет достигает соответственной стадии сборки, он состоит из определенного количества запчастей. Наша, моя, обязанность – знать, что это за части, в независимости от того, видел ли я их или не видел, и показать в гроссбухе, что они действительно поступили. В этом немало загвоздок. Когда я все обмозгую, я доложу об этом Муну. Мне, кроме того, надо докопаться, почему у нас все время дефицит одних запчастей и излишек других. Мы выпускаем, вернее, пытаемся выпускать запчасти по двадцать пять в блоке; не по двадцать пять наименований, а узлы для двадцати пяти авиамашин. Скажем, для закрылка требуется одна носовая покрышка, но в ней шестнадцать ребер определенного типа, следовательно, учетный номер носовой покрышки 1, но 16 по ребрам.