Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Должно быть, это нелегко — все время притворяться. Мне было жаль их, моих ребят, поэтому я держался с ними подчеркнуто мягко. У них не было таланта, вообще ничего не было за душой, им нечего было сказать людям. Вряд ли может быть что-нибудь страшнее, чем когда тебе нечего сказать.
Я распаковал свои чемоданы и забрался в постель.
И почти сразу же заснул, и увидел сон, который постоянно мне снился. Как будто весь оркестр — это я один. Я и трубач, и саксофонист, и кларнетист. Я играю на тромбоне, на барабанах и, естественно, на пианино. Каждый из нас был — я, а я был целым оркестром. А Дэнни Ли — Джейни — вокалистка, но она (или они) — это тоже я. И мне все не нравилось наше звучание, оно было все время недостаточно безукоризненным. Но слава Богу, почти к этому приближалось... Все, что мне (или нам) требовалось, это еще немного времени. Когда хочешь чего-нибудь добиться, время — это...
  
Я проснулся.
Было уже около полудня. В мое окно доносился запах кофе вместе с обрывками разговора. Голоса раздавались из мужской кабинки — ребята кучковались там все вместе, чтобы сэкономить на входной плате. Они разговаривали негромко, но наши коттеджи разделяло всего шагов тридцать. («Ненавижу быть в толпе, — говорил мне Пит. — Не представляю, чтобы это кому-нибудь нравилось».) Сквозь шум льющейся воды до меня долетали слова:
— Ты слышал, как он сказал про мои губы: какого черта я взялся играть на трубе?
— Да ты еще легко отделался. А как насчет того, что он мне выдал — спросил, нет ли у меня ревматизма и не дать ли мне молоток, чтобы закрывать клапаны.
— Этот лупоглазый ублюдок — ненормальный, вот и все! Сам посуди, Чарли, ты когда-нибудь слышал, чтобы я сбивался с ноты? Разве я ошибся хоть раз? Так почему же...
Они переливали из пустого в порожнее и старались перекричать друг друга. Наконец трибуну захватил барабанщик. Я слушал его нытье, его гнусные ядовитые завывания и удивлялся и расстраивался все больше и больше.
Возможно, я и в самом деле обошелся с ними излишне резко, но ведь у меня и в мыслях не было их оскорбить. Я просто позволил себе несколько шуток, причем вполне тактичных, да и то только в тех случаях, когда совсем уже не мог удержаться. С ударником, например, я был особенно обходителен и чрезвычайно любезен и старался не допустить ничего такого, что могло бы задеть его достоинство. У него не было причин обижаться. Я и в самом деле пошутил с ним, но, повторяю, очень мягко, наимягчайшим образом. Я не указывал ему на его недостатки, а стремился к тому, чтобы он сам научился их замечать. Сначала я вручил ему пакетик арахиса, который у меня случайно завалялся. А потом пару раз внезапно подносил зеркало прямо к его идиотской, перекошенной в экстазе физиономии. Я просто дал ему возможность увидеть, как он выглядит со стороны, вот и все. Я ничего ему не говорил. Говорить было бессмысленно, поскольку слов он не понимает, так же, впрочем, как и музыку. Поэтому говорить с ним не стоило, — мне показалось, что лучше дать ему возможность увидеть, как человек превращается в обезьяну. А если он расстроился из-за того, что увидел, то при чем здесь я?
Да ладно, черт с ним! Не хватало еще портить из-за него нервы. Никто из них этого не стоит. Кроме Дэнни Ли, кроме ее голоса. Господи, почему я не встретил ее на пару лет раньше! Теперь она была бы уже на самой вершине, так высоко, что не сгинула бы в такой дыре, как этот городишко.
Я принял душ, побрился, оделся и вышел из коттеджа. Ровно к двум она ждала меня в павильоне.
Но сначала я зашел разобраться с ребятами. Они услышали, а может, и увидели, как я приближаюсь, и их голоса зазвучали громче, а разговор сделался бессвязным и неестественным. Я вошел, мы обменялись дежурными приветствиями, вслед за чем повисло гнетущее молчание. Затем двое из них одновременно предложили мне кофе. Я отказался, соврал, что завтракаю в городе.
— Кстати, — добавил я, — если хотите, могу выполнить какие-нибудь поручения. Отправить письма или еще что-нибудь.
Они поняли, что я все слышал. Я рассматривал их с улыбкой, приподняв одну бровь, переводя взгляд с одного красного оробевшего лица на другое.
Ни один не проронил ни слова. Ни один не двинулся с места. Казалось, они и дышать-то перестали. А я все пялился на них, как вдруг почувствовал такой стыд, что мне стало не по себе. Я промямлил, что все отлично. Сказал им, что они могут пойти в город развлечься; взять лодку напрокат, купить плавки, словом, все, что им нужно, — оплату я брал на себя.
— Сегодня обойдемся без репетиции. И в остальные дни тоже. И я вышел оттуда.
Потом я перекусил и отправился в павильон, чтобы поработать с Дэнни Ли.
Через некоторое время Ральф тоже там появился.
Ральф работает здесь кем-то вроде сторожа — выполняет разные мелкие поручения, следит за чистотой и обслуживает посетителей. Он чертовски красивый парень и смутно напоминает мне какого-то артиста кино. У него есть «мерседес», доставшийся ему, как я слышал, в результате какой-то хитрой махинации. А уж когда он разоденется во все те модные тряпки, что дарят ему богатые отдыхающие, то и вовсе выглядит как звезда экрана. Правда, сейчас он так не выглядел. Сейчас, когда Дэнни Ли увидела его впервые, он выглядел, как Деревенщина Билл из Мусорных Холмов.
А как она вспылила, когда он протянул ей руку, но стоило мне чуть-чуть приврать — и она тут же принялась вертеть перед ним задом.
Она удалилась в гримерную, а мы с Ральфом принялись перемывать ей косточки. И тут у меня начала созревать великолепная идея, целый план — как обеспечить мисс Дэнни достойной наживкой. Я отлично видел, какое впечатление она произвела на Ральфа. Она возбудила в нем всю страсть, на какую только он был способен. И вот, учитывая его чувства и то, что представляла собой Дэнни Ли...
Я взялся за Ральфа, представив Дэнни в самом выгодном свете. Сказал, что она не только мило выглядит, она и на самом деле — милая девушка. Замечательная девушка. Единственная опора семьи. Только что делать дальше? Ведь он не собирался ее насиловать, он мог только пригласить ее куда-нибудь, а остальное предоставить на ее усмотрение.
— Знаешь, — он заметно нервничал, — мне это не особенно по душе, Рэгз. Я имею в виду, — не по душе дурачить такую милую девушку. Я не люблю тех, кто обманывает меня, поэтому...
— Ничего в этом нет плохого. Если она действительно имеет на тебя виды, то не имеет никакого значения, есть у тебя деньги или нет. А если это для нее важно, так тем более. Она ведь ничего не потеряет.
— Все так, но...
Я боялся, что его заинтересует энтузиазм, с которым я взялся за это предприятие, но опасения оказались напрасными. Он мог думать только о Дэнни, она так потрясла его, что он пребывал в состоянии, похожем на транс. И я смутно, краешком мозга, пытался понять почему.
Ральфу и раньше приходилось видеть таких куколок и не только видеть, но и обладать ими. Они непременно оказывались домохозяйками или продавщицами в отпуске, но у всех было на что посмотреть. А этим Ральф, женатый человек, весьма интересовался.
— Она с характером, — пробормотал он с отсутствующим выражением лица, — ужасно миленькая, но с характером. Наверное, настоящий кипяток, если рассердится.
— Подумай, какая у нее тяжелая жизнь, ведь у нее мать инвалид...
— Готов поспорить, ее не обведешь вокруг пальца.
— И выиграешь. Она может за себя постоять. Тебе непросто будет ее обмануть.
— Ну что же. — Он нетерпеливо заерзал. — Что я должен делать?
В машине у него лежало кое-что из одежды. Я велел ему пойти умыться и переодеться в чистое, пока я все улажу с Дэнни.
  
— Да поторопись, — предупредил я, — возвращайся быстрее. Нельзя допустить, чтобы тебя дожидалась такая классная девочка.
Он так и рванул.
Я направился в гримерную.
Она ждала меня, сердитая, полная мрачных предчувствий и немножко испуганная. Я не говорил ей, чтобы она возвращалась к себе в коттедж, и она ждала. Я бросил на нее скорбный взгляд и слегка покачал головой.