Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Эми Стентон позвонила чуть позже восьми, и я пригласил ее прийти на ночь. Лучший способ отвлечь ее внимание, решил я, — это вообще его не отвлекать, не оказывать ей сопротивления. Если я не буду отлынивать, она перестанет приставать ко мне. И в конце концов, не может же она выйти замуж через час после обручения. Слишком многое надо подготовить и обсудить. Обсуждать нужно все что можно, даже размер пляжной сумки, которую мы возьмем с собой на медовый месяц! К тому времени, когда она закончит со всеми обсуждениями, я уже буду готов рвать когти из Сентрал-сити.
  
Поговорив с Эми, я прошел в отцовскую лабораторию, зажег бунзеновскую горелку и поставил кипятить иголку для внутривенных вливаний и шприц. Потом я оглядел полки и нашел коробки с мужскими гормонами, адренокортикотропными гормонами, В-комплексом и стерилизованной водой. У отцовских лекарств и препаратов уже истек срок годности, однако фармацевтические фирмы продолжали присылать нам образцы. Именно образцы я и использовал.
Я набрал в шприц адренокортикотропный гормон для внутривенных вливаний, В-комплекс и воду и впрыснул их в правую руку. (У отца была теория о том, что нельзя делать укол в левую сторону, где сердце.) Порция гормонов в бедро… и вот я готов к ночи. На этот раз Эми будет довольна. И ей не придется задавать вопросы. Какой бы ни была моя проблема — психологической или реальной, результатом напряжения или пресыщения Джойс — сегодня о ее существовании никто не узнает. И малышка Эми будет укрощена на целую неделю.
Я прошел в спальню и лег спать. Я проснулся в полдень, когда тишину разорвали гудки нефтеперерабатывающих заводов. Потом я еще немного вздремнул до двух. Иногда — я бы сказал, почти всегда — я могу проспать восемнадцать часов и все равно не чувствовать себя отдохнувшим. Нет, я не чувствую себя уставшим, просто мне не хочется вставать. Хочется остаться в кровати, ни с кем не разговаривать и никого не видеть.
Сегодня же все было по-другому, вернее, наоборот. Мне не терпелось умыться, меня мучила жажда деятельности.
Я принял душ, долго простояв под холодной водой, потому что лекарства уже начали действовать, побрился, надел чистую желтовато-коричневую рубашку, застегнул на шее новый черный галстук-бабочку и достал из кладовки отглаженный синий костюм.
Съев легкий обед, я набрал домашний номер шерифа Мейплза.
Трубку взяла его жена. Она сказала, что Боб неважно себя чувствует и что доктор велел ему полежать день или два. Сейчас он спит, и ей страшно не хочется будить его. Но если дело важное…
— Я просто хотел узнать, как он, — сказал я. — Думал заехать на пару минут.
— Это очень мило с твоей стороны, Лу. Я передам ему, что ты звонил, когда он проснется. Возможно, тебе стоит заехать завтра, если ему станет лучше.
— Хорошо, — сказал я.
Я попытался читать, но мне никак не удавалось сосредоточиться. Я не привык к отгулам, поэтому не знал, куда себя деть. В бильярдную или боулинг идти я не мог — копу не пристало шляться по клубам. И по барам. И по шоу, тем более днем.
Я мог покататься по окрестностям. Вот и все.
Постепенно хорошее настроение начало улетучиваться.
Я вывел из гаража машину и поехал к зданию суда.
Хенк Баттерби, помощник шерифа, читал газету. Его ноги лежали на столе, а челюсти мерно жевали табачную жвачку. Он спросил, не жарко ли мне и какого черта мне не сидится дома, когда есть возможность. Я ответил, что ты, Хенк, знаешь, как это бывает.
— Хорошая работа, — сказал он, кивая на газету. — Здорово они про тебя написали. Я как раз хотел вырезать статью и отдать тебе.
Этот тупой сукин сын всегда так делал. Только вырезал он статьи не про меня, а все. Карикатуры, прогнозы погоды, никудышные стихи и заметки о здоровье. Все, что только можно. Он просто не мог читать газету без ножниц в руках.
— Вот что я тебе скажу, — проговорил я, — я подпишу тебе эту статью, и ты сохранишь ее у себя. Возможно, когда-нибудь она станет ценным экспонатом.
— Ну, — он покосился на меня и тут же отвел взгляд, — я бы не хотел утруждать тебя, Лу.
— Никаких проблем, — заверил я его. — Давай ее сюда. — Я написал свое имя на полях и вернул ему вырезку. — Только никому не рассказывай. Если другие попросят меня о том же, твоя вырезка потеряет ценность.
Он уставился на вырезку стеклянным взглядом, как будто она хотела укусить его.
— Гм… — До него дошло, он даже забыл, что хотел сплюнуть. — А ты действительно думаешь?..
— Вот что тебе надо сделать, — сказал я, опираясь локтями на стол и шепча ему в ухо, — сходи на один из заводов и попроси сделать тебе стальной цилиндр. Потом — ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы одолжить тебе сварочный аппарат?
— Да, — прошептал он в ответ. — Аппарат я найду.
— Так вот, разрежь цилиндр надвое по окружности. Не пополам, а чтобы получилась крышка. Положи в него вырезку с моим автографом — ведь она единственная во всем мире, Хенк! — и завари. Через шестьдесят или семьдесят лет ты отнесешь ее в музей, и тебе заплатят за нее огромные деньги.
— Вот те на! — воскликнул он. — Лу, а у тебя есть такой цилиндр? Тебе сделать?
— О нет, — ответил я. — Вряд ли я так долго проживу.
  
11
 
Я остановился напротив открытой двери в кабинет Говарда Хендрикса. Он поднял голову и помахал мне.
— Здравствуйте, Лу. Входите и присаживайтесь.
Я вошел, кивнул его секретарше и придвинул стул к письменному столу.
— Только что разговаривал с женой Боба, — сказал я. — Он неважно себя чувствует.
— Я слышал. — Он зажег спичку, чтобы я мог прикурить. — Но это не имеет особого значения. Я хочу сказать, что по делу Конвоя расследовать больше нечего. Нам остается сидеть и ждать и быть доступными в тот момент, когда Конвей начнет давить своим авторитетом. Думаю, он нескоро смирится с ситуацией.
— Плохо, что девчонка умерла, — сказал я.
— О, не знаю, Лу, — пожал он плечами. — Сомневаюсь, что она могла бы рассказать нам то, что нам не известно. Честно признаться — строго между нами, — я испытываю огромное облегчение. Конвей не успокоился бы, пока не отправил бы ее на электрический стул, свалив всю вину на нее. Мне бы не хотелось участвовать в этом.
— Да, — согласился я. — Это было бы неприятно.
— А если бы она выжила, я бы не отвертелся. Я хочу сказать, что возбудил бы против нее дело на всю катушку.
Он держался значительно дружелюбнее, чем в нашу последнюю встречу. Он давал понять, что мы с ним большие друзья и он не скрывает от меня свои самые сокровенные мысли.
— Интересно, Говард…
— Да, Лу?
— Нет, думаю, мне не стоит говорить об этом, — сказал я. — Возможно, вы относитесь к этому не так, как я.
— О, уверен, что так же. Я всегда чувствовал, что у нас с вами много общего. Так о чем вы хотели сказать?
Он на мгновение отвел взгляд, его губы слегка дрогнули. Я понял, что секретарша подмигнула ему.
— Ну, дело вот в чем, — сказал я. — Я всегда считал, что мы тут все одна большая счастливая семья. Мы, кто работает на благо округа…
— Гм… Одна большая счастливая семья, а? — Его взгляд опять метнулся в сторону. — Продолжайте, Лу.
— Мы очень похожи друг на друга…
— Д-да.
— Мы сидим в одной лодке, мы вместе беремся за дело и сообща доводим его до конца.
У него внезапно запершило в горле, и он поспешно вытащил носовой платок из кармана. Потом он повернулся вместе с креслом спиной ко мне и долго кашлял и плевался. Я услышал, как секретарша встала и куда-то вышла. Стук ее каблучков ускорялся. Через секунду она уже бежала в направлении дамского туалета.
  
Я надеялся, что она описается.
Я надеялся, что тот осколок шрапнели, что застрял в Хендриксе, проколол ему легкое. Этот осколок стоил налогоплательщикам целого состояния. Его избрали прокурором только из-за нескончаемых разговоров об осколке. Не об улучшении обстановки в округе или установлении справедливости. А именно об осколке шрапнели.