Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

О, естественно, это был слайд, сделанный с фотографии. Не надо было долго гадать, чтобы понять, что они используют проектор. Она шла по дорожке у дома и улыбалась. Она была чем-то взволнована — я много раз видел ее такой. Я буквально слышал, как она говорит: «Ну что, наконец-то добрался?» Я знал, что это фотография, но Эми на ней казалась такой реальной, что я даже мысленно ответил ей: «Кажется, да».
  
Думаю, у них был целый альбом с ее фотографиями. Наверное, им не составило труда раздобыть его — ее родители, Стентоны, были наивными и сговорчивыми людьми и не любили задавать вопросы. После первой фотографии появилась вторая, на который Эми было пятнадцать. А потом они показали мне ее жизненный путь.
Они… Я увидел ее в день окончания школы — в ту весну ей исполнилось шестнадцать. На ней было белое кружевное платье и «лодочки» на низком каблуке. Она стояла перед фотоаппаратом напряженная, с вытянутыми по швам руками.
Я увидел ее сидящей на ступеньках террасы и смеющейся против своей воли… Эми всегда было трудно рассмешить… смеющейся над их старым псом, который пытался лизнуть ее в ухо.
Я увидел ее в день отъезда в колледж, принарядившуюся, немного испуганную. Я увидел ее в день окончания учебы в колледже: она стояла положив руку на спинку стула и пыталась выглядеть старше.
Я увидел ее — я сам сделал большую часть тех фотографий; казалось, это было вчера, — я увидел, как она работает в саду, одетая в старые джинсы, как она идет домой из церкви и хмуро смотрит из-под полей шляпки, которую сама смастерила; как она выходит из магазина, обхватив обеими руками огромный пакет; как сидит на террасе с яблоком в руке и книжкой на коленях.
Я увидел ее с высоко задравшейся юбкой — она только что слезла с ограды, на которой я ее сфотографировал. Она присела, пытаясь прикрыться, и закричала мне: «Не смей, Лу! Не смей!» Она страшно разозлилась на меня за то, что я сфотографировал ее, но снимок сохранила.
Я увидел ее…
Я пытался вспомнить, сколько всего было фотографий, чтобы понять, как долго это будет продолжаться. Почему-то они страшно спешили показать их мне — во всяком случае, у меня возникло такое впечатление. Едва я начинал любоваться снимком, вспоминая, где он сделан и сколько на нем лет Эми, как они тут же демонстрировали мне следующий.
И это меня очень удручало. Получалось, знаете ли, так, будто она не стоит того, чтобы ею любоваться. Будто у них есть кто-то покрасивее. Я не склонен преувеличивать, но вам вряд ли бы удалось найти девушку более стройную и красивую, чем Эми Стентон.
Они не только проявляли неуважение к Эми — они вообще действовали глупо, показывая мне фотографии с такой скоростью. Ведь цель этого шоу заключалась в том, чтобы сломить меня, — а как я мог сломаться, если они не давали мне возможности хорошенько взглянуть на Эми?
Естественно, я не собирался ломаться. С каждым новым снимком я чувствовал себя сильнее внутри. Они об этом не знали, однако это не оправдывает их. Они пренебрегали своими обязанностями. Им была поручена задача, требующая большой деликатности, а они оказались слишком ленивы и тупы, чтобы правильно выполнить ее.
Вот…
Они начали показывать фотографии примерно в полдевятого, а закончить, по идее, должны были в час-два ночи. Но они чертовски спешили, поэтому последний снимок появился около одиннадцати.
Я сделал эту фотографию недели три назад. Ее они показывали долго — недостаточно долго, конечно, зато я успел разглядеть ее. В тот вечер мы с Эми решили пообедать на природе и устроились в парке Сэма Хьюстона. Я сфотографировал Эми в тот момент, когда она садилась в машину. Всем своим видом выражая нетерпение, она оглянулась на меня через плечо, улыбнулась и сказала:
«Дорогой, неужели нельзя поторопиться?»
Поторопиться?
«Можно, детка. Я постараюсь».
«Когда, Лу? Когда я снова увижу тебя, дорогой?»
«Ну, детка, я…»
В тот момент я обрадовался, что уже стемнело. Я никогда не умел врать Эми.
Я встал и принялся ходить взад-вперед по палате. Я приблизился к стене, на которую они проецировали снимки, потер кулаками глаза, похлопал ладонью по гладкой поверхности, подергал себя за волосы.
Мне показалось, что сыграл я отлично. Достаточно хорошо для того, чтобы они подумали, будто меня проняло, но недостаточно для того, чтобы сотрудники дурдома сочли мое поведение каким-либо признаком умственного помешательства.
На следующее утро нянечка и санитары говорили со мной не больше, чем обычно. Однако у меня создалось впечатление, что ведут они себя немного иначе, более настороженно, что ли. Я усердно хмурился и таращился в пол и даже не доел завтрак.
Я отказался также и от обеда, и от ужина, что не составило для меня особого труда, несмотря на то что я был голоден. Я продолжал ломать комедию, не перебарщивая и в то же время строго соблюдая границы. Однако в душе я с нетерпением ждал следующей ночи. Когда нянечка пришла с вечерним обходом, я не выдержал и задал ей вопрос. Это все испортило.
— А сегодня они будут показывать фотографии? — спросил я и сразу понял, что делаю ошибку.
— Какие фотографии? Ничего не знаю о фотографиях, — ответила она.
— Фотографии моей девушки. Знаете. Они будут их показывать, а, мэм?
Она покачала головой, в ее глазах появился странный блеск.
— Увидите. Узнаете, мистер.
— Попросите их так не спешить, — сказал я. — Когда они так торопятся, я не успеваю их рассмотреть. Только я взгляну на нее, как ее уже нет.
Она нахмурилась и опять покачала головой, уставясь на меня с таким видом, будто плохо меня расслышала. Она даже немного попятилась.
— Вы… — она сглотнула, — вы хотите смотреть эти фотографии?
— Ну… э-э… я…
— Да, вы действительно хотите смотреть их, — медленно проговорила она. — Вы хотите смотреть снимки девушки, которую вы… вы…
— Естественно, хочу. — Я начал злиться. — А почему бы мне не хотеть? Что в этом такого? Почему бы мне, черт побери, не хотеть?
Санитары двинулись в мою сторону. Я заговорил потише.
— Простите, — сказал я. — Я не хочу создавать проблемы. Если вы, ребята, слишком заняты, можете перенести проектор сюда. Я умею с ним обращаться, я его не сломаю.
Ночь прошла ужасно. Фотографии не показывали, а я был так голоден, что не мог заснуть. Я страшно обрадовался, когда наступило утро.
Итак, на этом их фокусы закончились, и новых они не устраивали. Думаю, они поняли, что это пустая трата времени. Поэтому они просто держали меня взаперти, вынуждая разговаривать не больше, чем требовалось.
Так продолжалось шесть дней, и в конечном итоге я оказался в тупике. Потому что им давно пора было использовать их улику. Если этой улике суждено стать готовой к использованию, то это должно произойти именно сейчас.
Двигался к середине седьмой день, и меня все сильнее охватывало разочарование. И вот после обеда объявился дружище Билли Уолкер.
  
24
 
— Где он? — орал он. — Что вы сделали с беднягой? Вырвали ему язык? Поджарили на медленном огне? Где он, я спрашиваю?
Он шел по коридору и орал во всю силу своих легких. Я слышал, что рядом с ним идут люди и пытаются его утихомирить, но это им плохо удавалось. Я никогда его не видел, — только слышал несколько раз по радио, — и все же я знал, что это он. Наверное, я бы понял, что он идет, даже если бы он не орал. Не обязательно видеть или слышать дружище Билли Уолкера, чтобы понять: он где-то рядом. Это можно почувствовать.
Они остановились перед моей дверью, и дружище Билли начал колотить в нее так, будто ему срочно нужно вышибить ее, потому что ни у кого нет ключа.
  
— Мистер Форд! Бедный вы мой! — кричал он, да так громко, что его можно было услышать на другом конце Сентрал-сити. — Почему вы молчите? Вы меня не слышите? У вас лопнули барабанные перепонки? Вы так ослабли, что не можете кричать? Держитесь, мой бедный друг!