Беглый (СИ)

Женщин же никуда не выпускали и не отправляли в поля на работу, как рассказывала Аякан, а на мой вопрос пояснила, что и так тоже бывает.
Аякан, бледная, как полотно, но с горящими решимостью глазами, сидела рядом со мной, укрывшись в тени большого кедра. Время от времени она шепотом сообщала о каких-то едва заметных деталях, которые могли ускользнуть от нашего взгляда.
— Поглядеть, Курила-дахаи, — прошептала она, когда один из охранников, коренастый маньчжур с жестоким, рябым лицом и свиными глазками, вышел из большой фанзы и что-то громко, по-собачьи, рявкнул на другого, молодого и суетливого, — это Гырса. Старший, когда Тулишен не бывать. Хитлой и злый. Сильно бьить!
  
Я кивнул, запоминая. Именно таких «гырс» и нужно было убирать в первую очередь.
Вдруг Аякан тихо вскрикнула.
— Джонка приплыть!
Действительно, в заводи вдруг показался гофрированный парус из тростниковых циновок. Тупой нос ткнулся в берег, соскочившие с борта бандиты деловито стали разгружать какие-то тюки. Я же считал прибывших, их был десяток.
Проклятье! Похоже, пятнадцатью охранниками тут дело не обойдется. Ведь стольких я насчитал, хотя не исключал, что не все появлялись из фанзы, и там вполне мог быть еще кто-то. Не отступать же? Вся надежда на внезапность нападения, на ярость нанайцев и наше огневое превосходство…
На базе манзов началась вечерняя суета. Затопили очаг в большой фанзе, запахло едой — похоже, похлебкой с рыбой и луком. Собак, до этого лениво дремавших на привязи, отвязали, и они, потягиваясь и зевая во всю пасть, начали неспешно обнюхивать территорию.
Подав Сафару знак, он тут же выдвинулся вперед. Неслышно скользя меж кустов, приближаясь к фанзам с подветренной стороны, а за ним следовали трое нанайцев. В руках у них были заранее приготовленные куски вяленого мяса. Псы, учуяв манящий аромат приманки, насторожились, подняли уши, но не залаяли — видимо, привыкли к тому, что их подкармливают. Мясо, брошенное умелой рукой, полетело точно в их сторону. Одна собака, большая, лохматая, недоверчиво обнюхав кусок, тут же жадно схватила его и начала грызть, утробно рыча. Вторая, поменьше, но более вертлявая, помедлила, но, видя, как первая с аппетитом уплетает «угощение», тоже не устояла. Стрелки-нанайцы натянули луки….
Тренькнула тетива, и первый пес завалился набок, заливаясь хлещущей из пасти кровью.
Вторая собака громко заверещала, хватаясь зубами за вонзившуюся в плечо стрелу. В то же мгновение Сафар молнией метнулся к ней, запрыгнул сверху и перерезал горло. Через несколько мгновений все было кончено: собаки содрогались в агонии, уткнувшись носами в пыль. Путь для нас был свободен.
В большой фанзе горел тусклый огонек масляной лампы, оттуда доносились приглушенные голоса, грубый, пьяный смех и звуки какой-то азартной игры. В других фанзах, с маленькими окошками, было мертвенно тихо, и только изредка оттуда доносился сдавленный, едва слышный плач или протяжный стон.
— Пора, — прошептал я.
 Глава 22 
Первыми бесшумно пошли нанайцы. Их задача была обойти фанзы с женщинами и блокировать выходы, встречая врагов. Затем моя ударная группа. Мы, пригибаясь к земле, стараясь ступать как можно тише, подобрались к большой фанзе. Дверь была сколочена из грубых досок, оттуда тянуло теплом, доносился тошнотворный запах дыма, немытых тел и прогорклого бараньего жира.
Я прислушался. Внутри, судя по голосам, было человек пять-шесть. Остальные, видимо, уже спали в других комнатах.
— Давай! — коротко бросил я Титу, стоявшему рядом, и мы одновременно рванулись внутрь. Тит плечом вышиб хлипкую дверь, и мы вломились в помещение. Софрон шел третьим за нами.
То, что началось потом, трудно описать словами. Это был не бой, а скорее, короткая, яростная, кровавая резня. В тесном, тускло освещенном жирником помещении фанзы застигнутые врасплох мансы не сразу поняли, что происходит. Кто-то дремал, прислонившись к стене, кто-то, сгрудившись вокруг импровизированного стола, азартно бросал кости. Первый, тот самый Гырса, которого мне показала Аякан, вскочивший с диким криком и схватившийся за широкий тесак, висевший на стене, получил пулю прямо в переносицу. Он рухнул как подкошенный, не издав ни звука.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушил на миг даже меня.
Пока опешившие мансы пытались нашарить оружие или выхватить ножи из-за пояса, мы втроем, отстрелявшись с ружей, успели выхватить револьверы и выпустить по несколько пуль каждый.
К этому моменты в фанзе появились Левицкий и Сафар.
Штуцер корнета рявкнул, как пушка, и еще один манса, пытавшийся прицелиться из своего допотопного ружья, схватился за живот и осел на пол. Тит, с револьвером в левой руке и тяжелым плотницким топором в правой, действовал как заправский мясник на бойне, прорубая себе дорогу сквозь опешивших врагов. Удары его топора были короткими, страшными, от них ломались кости и летели брызги крови. Сафар, отстреляв барабан кольта, пошел врукопашную, даже мне глядя на него стало не по себе. Его движения были стремительны и точны, он наносил удары в горло, шею, бока, в пах — туда, где каждый удар ножа вызывал целые фонтаны крови.
На шум и выстрелы из других фанз начали выбегать остальные мансы, вооруженные кто чем — копьями, дубинами, ножами. Но их уже встречали наши нанайцы и беглые. Громыхали выстрелы, в воздухе повисла дымная пелена. Луки пели свою смертоносную песню, стрелы с костяными и железными наконечниками находили свои цели. Несколько мансов, вооруженных старыми фитильными ружьями, успели сделать пару выстрелов, но в суматохе, темноте и спешке их пули либо ушли в «молоко», либо лишь слегка ранили кого-то из наших.
Я перезаряжал барабан «Лефоше». Адреналин бил в голову, обостряя все чувства до предела. Вокруг — адская смесь криков боли и ярости, предсмертных стонов, запаха пороха, горячей крови. Кто-то из мансов, здоровенный детина с перекошенным от злобы лицом, бросился на меня с тесаком дадао. Я выстрелил почти в упор, не целясь, пуля ударила в грудь, и его отбросило назад, как тряпичную куклу. Он упал, захрипел и затих.
Схватка продолжалась недолго, может быть, минут пять, не больше, но эти минуты казались вечностью, наполненной лязгом стали, грохотом выстрелов и криками умирающих.
Когда последний из сопротивлявшихся мансов, получив стрелу в горло от одного из нанайских юношей, и упал захрипев булькая кровью, в наступившей оглушительной тишине было слышно только наше прерывистое, тяжелое дыхание и тихий, надрывный женский плач, доносившийся из зарешеченных фанз.
Картина была жуткая. Пол большой фанзы был буквально усеян телами мансов, лужи крови темнели на утоптанной земле. Мы потеряли двоих нанайцев — молодых парней, которые слишком рьяно бросились в атаку. Еще трое были ранены, но, к счастью, не тяжело. Один из беглых, Михайла, тот самый, что выпрашивал у меня хлеб, получил ножевое ранение в руку, но держался молодцом, лишь морщился от боли. Враг был уничтожен практически полностью. Насчитали двадцать восемь трупов мансов внутри и вокруг фанз. Еще двое, видимо, самые шустрые, пытались бежать в сторону реки, но их настигли стрелы нанайцев уже за пределами базы. Итого тридцать человек. Немало!
— Тит, Софрон, Левицкий, проверьте фанзы с бабами. Аккуратно, не напугайте их, — приказал я, пытаясь унять дрожь в руках и отдышаться. Голос мой хрипел.
Аякан, как только стихли выстрелы, уже была там, ее голос, тихий и успокаивающий, как журчание ручья, слышался из одной из фанз. Она что-то говорила на нанайском, и женский плач постепенно стал стихать.
  
Пока Аякан устраивала эти переговоры, у меня нашлось время осмотреть домашний быт маньчжуров. Это оказалось весьма печальное зрелище. Фанзы их сделаны из глины, лавки в доме также глиняные, и вся утварь, даже невод и соха, находились внутри. На полках стояли чашки различных форм, по стенам висели удочки, сети, ковши, образа и фигурки Будды.
Перекинувшись парой слов с Левицким и Титом, мы пришли к общему мнению, что маньчжуры живут чрезвычайно неопрятно.