Темное пламя. Дети Проклятия (СИ)

Сам Бранн охлопывает себя по карманам пестрого и намного более яркого, чем куртка лоскутного жилета и рукавам не такой пестрой, черно-сине-серой, но не менее лоскутной рубашки, изумрудные феи неблагого сияют озарением, и он перегибается к девушке, вытягивая что-то из подкладки своей куртки. Ши уже не просто румянится, она алеет, опуская голову и опять закрываясь серыми прядями, что вовсе ее не красит. Бранну, кажется, нет до этого дела — в руках Вороны блестит иголка, тянется длинная нитка, а в глазах пляшут феи.
— Это просто проклятье какое-то, — ворчит. — Сколько подолов при благом дворе я уже оборвал! Может быть, Зануды на меня что-то такое наслали? — задумывается, прикидывая, а руки тем временем делают привычную работу.
Подол возвращается на место быстро, хотя и не совсем уж стремительно, кажется, Бранн изо всех сил старается сделать шов ровным, не похожим на те, что соединяют лоскуты его куртки или жилета. Девушка тем временем озадачивается и опять вспыхивает. Ну нельзя столько краснеть, просто нельзя! Я сам, глядя на это, начинаю нагреваться!
— И… скольким вы уже пришивали подол, при нашем Дворе? — подозрительность тона заставляет ушко Бранна дернуться, слегка покоситься на собеседницу, иголка в руках замирает, на неблагого словно действительно находит какое-то проклятье. — Вы, похоже, очень вольно обращаетесь с девушками! И не стыдно вам этим хвастать?..
Ворона вся встряхивается, прижмуривая глаза, как будто утрясает мысль в голове.
— А чем тут можно хвастать? — феи явственно озадачены. — Что я неуклюж? Дей, правда, каждый раз надо мной смеется, когда я говорю, что снова наступил, оторвал и пришил, — последовательность действий заставляет его вернуться к сегодняшнему пострадавшему. Балахону.
Возле шва мимоходом расцветает настоящий букет.
Девушка недоверчиво косится на неблагого, не забывая прятаться в его куртку, в её взгляде теперь неприкрытый интерес. Думаю, она только сейчас поняла, насколько наш неблагой — неблагой.
— Меня зовут Джослинн, — а сама кутается в куртку Вороны чуть не по глаза, спрашивает нерешительно и глухо из-под плотной, тяжелой ткани. — А вы?
— Джослинн… — восторженно тянет наш неблагой и замолкает в задумчивости. Иголка в его руке смотрит в небо, ее кончик блестит, словно звезда.
Девушка удивленно моргает: вряд ли ее собеседника, пусть и неблагого, тоже зовут Джослинн. Ворона торопливо поправляется:
— Бранн! — голова привычно склоняется к плечу, неблагой быстро косится на Джослинн, возвращаясь к шитью: подол уже почти на месте.
Я не могу понять, уследить, что происходит между этими двумя ши, но благая и неблагой явно что-то чувствуют…
Чувствуют. О!
Непростые ночи перед Лугнасадом, время исполнения желаний и ярких звезд, которые так любит Бранн.
Подол между делом возвращается на место, Ворона затягивает узелок ловко и быстро, поднимается, встряхивает балахон, сопровождая нехитрое действие каким-то хитрым словом, от которого у меня чешется в носу. Ах, это не от слова! Это от пыли! Пыль вокруг приподнимается, а потом её резким и холодным порывом выдувает в те самые проломы. Балахон, к слову, теперь совершенно чистый. Глубокого, как оказалось, синего цвета.
Волосы у девушки после сдутия пыли оказываются серебристыми! Только словно специально скрученными в отдельные прядки — то ли для удобства, то ли в порядке эксперимента.
Бранн наклоняется, берет эту самую прядку, слетевшую до носа, и видимо, хочет убрать ее. Смотрит на волчицу и…
…и Джослинн смотрит на Бранна такими глазами, какими порой следила за Деем Алиенна, когда думала, что её никто не видит.
Да, наш неблагой еще и маг! Мой Дей выбрал и привел самого неблагого из неблагих! И я моим волком очень горжусь. Обоими горжусь.
Бранн отмирает, отпускает волосы, не поправляя их. И Джослинн попросту сдувает с носа настырную прядку.
Бранн, не иначе чтобы сгладить неловкость, не брезгует отряхнуть балахон еще и руками от каких-то блесток непонятного происхождения. Блестки не отряхиваются, серебрятся ярко, когда до неблагого доходит, что это — звезды. И что перед ним, ну то есть немного ниже него, на ступеньке, сидит Звездочет Благого Двора.
 
Я, признаться, тоже удивлен.
Смятение Бранна ощущается мной словно новый порыв ветра, но судя по тому, как вздрагивает Джослинн, порыв ветра действительно гуляет по странной спрятанной башне.
Бранн забирает у Джослинн пергаменты, я вижу на обороте криво сложенные звездные схемы.
Это действительно наш Звездочет! Кто бы мог подумать! Неблагой складывает бумаги отдельно, приподнимает девушку без усилий, раскручивает повторным круговым, а потом восьмерочным движением — и вот она снова в мантии. Глубокий синий не слишком подчеркивает светлые глаза, делает голубоватую бледность слегка нездоровой, но это все равно лучше мышиного серого, заляпанного сверху чем-то коричневым и красным, очень похожим на краску или чернила.
Неблагой накидывает свою куртку не сразу, а опустившись на пару ступенек ниже, кажется, теперь даже боясь задеть свою новую знакомую. Зеленые глаза почти не поднимаются, о феях и речи нет.
Джослинн гордо прижимает к груди бумаги и делает шаг навстречу нашему неблагому. Бранн в растерянности спускается на ступеньку ниже. Ещё шаг вперед — и ещё один назад.
Ох, мне хочется подрать обивку, но вокруг только каменная кладка!..
Я спускаюсь за ними — Бранн, то ли не догадываясь посторониться, то ли не желая этого, спускается спиной вперед, вглядываясь в лицо Звездочета, ставшее строгим, а Джослинн, наоборот, на него не смотрит.
Дверь упирается Бранну в лопатки довольно быстро, судя по тени, набежавшей на его лицо — слишком быстро, но хода обратно нет, он открывает створку, пропускает девушку вперед, выходит следом и закрывает.
Ах, стой, я не успею!.. Фу-у, успел!
Я вижу, что Бранн хочет последовать за Звездочетом и дальше, но она что-то делает, и в глазах на мгновение меркнет. Ворона трясет головой, озирается, прислушивается и даже принюхивается, возвращается к двери, однако тут только ровная каменная кладка!
Да было ли вообще это приключение?
— Вот и посмотрел на звезды!
Бранн качает головой удрученно, но в глазах его какой-то новый свет. Прибавляет тише, вовсе про себя.
— На звезду…
  
Глава 37. Все тайное
 
Наш неблагой, возвращаясь к покоям Дея, бредет, не осознавая происходящее. Даже приведшая его в восторг клепсидра остается за спиной без внимания.
Стража на входе, впрочем, стоит не зря, также её неплохо напугал кто-то из старших по званию: алебарды сходятся перед длинным носом Бранна, заставляя того заморгать и очнуться. Волки смотрят на него в сомнении — неблагой отсюда вышел, но у них четкий приказ: не пускать к королю Дею никого. Бранн молчит, не бросает особенных взглядов, не вздыхает с выражением, попросту отходит и заворачивает за ближайший угол.
Да, здесь, в коридоре, должно быть окно.
Право слово, если настанет день, когда Бранна смутит закрытая дверь или он не найдет окна, я уверен, наш неблагой изыщет третий способ попасть в недоступную комнату. Однако это будет не сегодня: одна из створок в королевских покоях приоткрыта, заманивая свежий воздух, леденя и без того холодный каменный пол, и она впускает нашу темную неблагую птичку.
Бранн отряхивается, приводит себя в порядок в птичьем виде, перепархивает на диван, уже там обращается в ши — и лишь тут замечает, что мой Дей не спит. Стоит как раз напротив дивана задумчивым изваянием. Задумчивым и весьма осуждающим изваянием.
 
Неблагой покаянно вздыхает:
— Здравствуй, король Дей.
Изваяние короля Благого Мира во плоти не кивает и ничем не показывает, что слышал. Ушко Вороны нервно подрагивает.
— Ты давно проснулся?..
Бранн вглядывается в Дея с тревогой: кроме глубокого шумного вздоха — никакой реакции. Руки сложены на груди, голова немного откинута, губы сжаты.